Военврач из сорок первого. Том 1. Котёл - Арсений Громов Страница 5

Нина смотрела на него, и в её взрослых глазах было то, чего он давно не видел в глазах вокруг, — голая надежда. Что вот пришёл человек, который знает, и теперь будет чуть легче.

От этой надежды ему стало тяжелее, чем под штыком.

— Запоминай дальше, — сказал он, чтобы не молчать. — Жгут. Главное, что про него никто не помнит: время. Затянул — заметь час. Полтора часа — край, потом ослабляй на минуту, кровь пустить, иначе нога отомрёт. И пиши прямо на лбу раненому, химическим карандашом: «жгут», и время. Чтоб следующий, кто его примет, знал.

— На лбу? — Нина моргнула.

— На лбу. Бинт собьётся, бумажка потеряется, а лоб с человеком. — Он усмехнулся. — Дико звучит, привыкнешь.

Гордеев, сидевший поодаль и чистивший затвор, хмыкнул, не поднимая головы:

— Слышь, лекарка. Учись. Доктор дело говорит, хоть и чудной.

Корнев показал ей ещё одно — то, на что здесь махнули рукой от безнадёги: чистоту. Велел собрать всё, что годится на повязки, и выварить в котелке над тем огнём, что развели для кипятка. Руки мыть перед перевязкой — не споласкивать, а тереть, до скрипа, кипячёной водой с золой вместо мыла. Инструмент — в кипяток.

— Микробов не видать, — сказал он, заметив сомнение в её взгляде. — А они есть. От них раненых мрёт больше, чем от самих ран. Чистота — это, Нина, половина медицины. Бесплатная половина. Грех ею брезговать.

Она кивнула — серьёзно, накрепко, как заучивают молитву. И Корнев понял: вот оно. Не он один здесь, не его две руки. Он передаёт. То, что он скажет ей сейчас, она понесёт дальше — на годы, на всю войну, через тысячи рук, которых он не увидит.

К полудню он осмотрел всех. Гриша держался — рана не гноилась, восемнадцатилетний организм тащил сам; довезти бы до настоящего хирурга — будет жить. Кочергин с перетянутой ногой — стабилен. У двоих — потёртости, чирьи, у одного начинавшийся бронхит; мелочь, но Корнев и это не оставил: в окружении любая мелочь дорастает до смерти.

Зимин, политрук, подсел к нему, когда Корнев домывал руки.

— Откуда вы такой, товарищ Корнев? — спросил тихо, без нажима. — Бойцов лечите, как профессор. А обмундирование — чужое, документов нет. Я обязан спросить. Должность такая.

— Должность понимаю, — сказал Корнев спокойно. — Контузия, потеря документов, отбился от медсанбата. Всё, что есть. Хотите — не верьте. Но раненых я вам лечу настоящих и по-настоящему. Это проверить легко.

Зимин помолчал, глядя на него тёмными усталыми глазами учителя, привыкшего читать, кто врёт, а кто нет.

— Лечите, — сказал он наконец. — А я погляжу. — И, поднимаясь, без угрозы, просто как факт: — Время сейчас такое, товарищ доктор. На всех чужих смотрят в три глаза. Не обессудьте.

К вечеру вернулась высланная Гордеевым разведка — двое бойцов, мокрые, злые.

— Степан Игнатьич, наши собираются, — доложили шёпотом. — Вёрст за десять, у Богородицкого. Сила там — тьма народу, армии целые. Говорят, на прорыв пойдут. Не нынче-завтра.

Гордеев глянул на Корнева через костёрчик. Долгим взглядом. «Послезавтра пойдут на прорыв, на север и на запад», — сказал ему доктор вчера, ниоткуда. И вот.

— Собираемся, — сказал Гордеев, вставая. — Ночью идём к своим. Раненых — нести. Доктор, твои подопечные дорогу выдержат?

— Выдержат, если нести грамотно, — сказал Корнев. — Покажу как.

— Тогда с богом. — Старшина закинул винтовку за спину и в темноту, на запад, где гудело: — К Богородицкому.

* * *

Шли всю ночь.

Гордеев вёл — по чутью, по приметам, в обход дорог и деревень, и Корнев шагал за ним след в след, неся передний конец Гришиной волокуши. Лес был чёрный, мокрый, полный чужих звуков: где-то справа, далеко, ухало, слева вспыхивали и гасли ракеты, подсвечивая тучи мертвенным белым. Кольцо сжималось. Они шли внутри него, к горловине, где собиралась армия, чтобы эту горловину прорвать.

Под утро лес кончился — впереди легла дорога.

Грейдер, разбитый, в лужах, тускло блестящих под небом. За ним — снова лес, и там, дальше, у Богородицкого, гудело и копилось. Дорогу надо было перейти. Другого пути не было.

Гордеев поднял кулак — стой. Все залегли. Старшина долго слушал, нюхал воздух, как зверь. Потом шепнул Корневу, легшему рядом:

— Чисто вроде. Перебегаем по двое, волокуши — посерёдке. Я первый.

И в этот момент к ним из темноты, слева вдоль опушки, вышли люди. Свои — Корнев увидел шинели, каски, услышал русское вполголоса. Десятка полтора. Тоже окруженцы, пробиравшиеся к своим. Вёл их командир — молодой, лет двадцати трёх, два кубика в петлицах, лейтенант.

— Кто такие? — выдохнул он, опускаясь рядом с Гордеевым.

— Старшина Гордеев, остатки роты. Раненые при нас.

— Лейтенант Веденеев. — Молодой командир глянул на дорогу, на ту сторону. — Нам туда же. Давайте вместе, старшина, вместе сподручнее. Только быстро, светает.

Тридцать человек. Слишком много для тихого перехода — Корнев это понял раньше, чем сообразил почему. Двадцать первый век, инструктор на полигоне, голос в голове: «Большой группой через открытое — не суйся, нарвёшься». Он тронул Гордеева за локоть:

— Не все разом. Заслон могут держать. Перебегать малыми, по три, с разрывом.

— Лейтенант командир, ему решать, — буркнул Гордеев, но в голосе было согласие.

Веденеев колебался секунду. И эта секунда решила — не за него.

С той стороны дороги ударил пулемёт.

MG-34 — Корнев узнал его по звуку, по бешеному, рвущему темп, ни с чем не сравнимому стрёкоту, прежде чем понял, что узнал. Заслон. Немцы держали дорогу, ждали, дали втянуться и ударили в упор, наискось, кинжально, с заранее пристрелянной позиции на той стороне, от сгоревшего сарая.

Темнота лопнула. Трассы пошли низко, на уровне колена, кося камыш у обочины и людей за ним. Кто-то закричал. Передние из веденеевской группы, уже выскочившие на грейдер, упали — не залегли, упали.

— Назад! В лес! — рвал глотку Веденеев. — Прикрыть ра…

Его срезало на полуслове — Корнев увидел, как лейтенанта швырнуло, развернуло, бросило в кювет.

Доли секунды. Корнев действовал, не думая, потому что думать было некогда — было только то, что вбито намертво: вспышка пулемёта — вон она, от сарая, ритмичная, и пулемётчик прикован к ленте, к сектору. Залёг за бугром у дороги Гриша на волокуше; рядом Нина, вжавшись;