Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин Страница 48

зачитывал фрагменты, задавал уточняющие вопросы. Его интересовало всё: сколько дней в неделю у нас крестьяне работают на барщине, как устроены оброки, что с лечением, со школами, с рекрутскими наборами. Он спрашивал про телесные наказания, про то, как разрешаются споры, про отношения старосты с крестьянским сходом.

Я отвечал без утайки. Рассказал про помощь приходской школе, чтобы крестьяне всех наших деревень могли ее посещать, а не только те, что рядом с церковью живут, про планы построить квартирные дома с правом последующего выкупа, про покупку конной техники для обработки полей. Про то, что барщина в имении не превышает четырех дней в неделю — и это я считал пока только отправной точкой. Про то, что розги применяются лишь в крайних случаях и только за серьезные провинности. О лечении и рекрутских наборах мне пока самому было мало известно — не успел я настолько вникнуть в дела нашего поместья. Тут я могу лишь судить из тех данных, что собрал в статистическом департаменте, о чем тоже честно поделился с Дмитрием Васильевичем.

Григорович слушал. Сначала кивал, потом перестал. Лицо его сделалось серьезным, а под конец и вовсе озадаченным.

— Постойте, — прервал он меня, когда я дошел до описания купленной сеялки, которую мы начали использовать в этом сезоне, — постойте. Вы хотите сказать, что у Винокуровых крестьяне не голодают? Что они не ходят в лохмотьях? Что у них есть школа?

— Не голодают, — подтвердил я. — Во всяком случае, сейчас — точно. Одежду крестьяне справляют себе сами, а по этому году я затеял повторный посев конопли для последующей выделки тканей. Как получу все подробные сведения о процессе, постараюсь его механизировать насколько возможно и тем самым снизить стоимость на этот вид ткани. А школа — да, имеется. Дети занимаются зимой, когда нет полевых работ. Но это у многих помещиков так, кто церкви в надлежащем виде содержит.

Григорович откинулся в кресле. Помолчал. Потом проговорил медленно, будто размышляя вслух:

— А ведь это совсем не то, что я видел. Совсем. У моей матери крестьяне жили в такой нужде, что страшно вспоминать. Я описывал то, что знал, и думал — это общая картина. А выходит, что нет. Выходит, можно иначе. Если, конечно, помещик того желает, а не просто выжимает соки.

— Можно, — сказал я. — Это требует вложений, времени и терпения. И еще — готовности отступить от привычного порядка. Но можно. Приезжайте, Дмитрий Васильевич. Посмотрите сами. Я буду рад вас принять в «Винокурово».

— Приеду, — сказал он твердо. — Непременно. Прямо весной и приеду. Хочу увидеть все это своими глазами — школу вашу, сеялки конные. И потом, может быть, написать новую повесть. О том, что русская деревня — это не только беспросветность. Что есть и другие примеры.

Он поднялся, прошелся по кабинету, потом остановился у стола и обернулся ко мне.

— Кстати, был я сегодня у Некрасова. С Николаем Алексеевичем мы давно знакомы, он помогал мне в журнальных делах еще в начале пятидесятых. Так вот, показал он мне вашу крестословицу. Занятная идея. Простая, но гениальная. Как вам пришло это в голову?

Я усмехнулся:

— Скучно было в дороге. Из Дубовки в Петербург путь неблизкий. Вот и развлекал себя, как мог.

— Скука — великий двигатель, — согласился Григорович. — Многие вещи придуманы от праздности ума, когда он ищет, чем бы занять себя. А Некрасов, я смотрю, уже купил первый вариант?

— Купил, — подтвердил я. — И обещал покупать следующие.

— Стало быть, вы теперь не только художник и музыкант, но еще и изобретатель журнальных игр. Быстро вы, Роман Сергеевич. Очень быстро.

В его голосе не было упрека — только искреннее удивление пополам с любопытством. Я пожал плечами:

— Так вышло.

Мы проговорили еще с четверть часа. Григорович расспрашивал о Саратовской губернии — он сам бывал там проездом и запомнил степные просторы, непохожие на лесистую Тульскую губернию, где находилось его имение. Потом зашла речь о Некрасове, о журнальных делах. Я слушал внимательно: связи в литературном мире Петербурга могли пригодиться, хотя сам я и не строил планов становиться писателем.

Наконец из гостиной донесся смех и звук отодвигаемых чашек. Анастасия Николаевна с девушками, видимо, закончили свое чаепитие. Григорович поднялся:

— Что ж, не смею задерживать. Но уговор помните: весной я у вас. И если позволите — напишу обо всем, что увижу.

— Только правду, — уточнил я.

— Только ее, — кивнул он. — Этого добра у меня в избытке.

Девушки вышли в прихожую, обе довольные. Настя щебетала что-то про рецепт яблочной пастилы, которым поделилась Анастасия Николаевна. Попрощались тепло: Григорович сам подал дамам шубки, жена его приглашала заходить запросто, без церемоний.

Уже в дверях Дмитрий Васильевич задержал мою руку в своей и сказал негромко, так, чтобы слышал только я:

— Я много ездил по России. Всякого насмотрелся. Но если то, что вы рассказали, правда, то вы делаете дело куда более важное, чем все мои повести вместе взятые.

Я не нашелся, что ответить. Просто кивнул и вышел на лестницу.

Утро началось с привычной тренировки. На которую впервые вышли и мои дамы.

— Роман, а как ты отнесешься, если мы тоже будем заниматься гимнастикой? — осторожно спросила меня Настя, поглядывая на сестру теми самыми глазами, в которых читается поиск поддержки.

— Только поприветствую, — улыбнулся я в ответ.

Девушка облегченно выдохнула.

— Тогда говори — что нам делать?

— Для начала — приобрести подходящую одежду. В этих платьях, — выразительно посмотрел я на их ночнушки, — заниматься гимнастикой несподручно.

Тут же пришлось объяснять, какая это должна быть одежда. Хотя сам факт приобрести новый гардероб пришелся дамам по душе. А вот набросанные тут же эскизы вызвали в сестрах густую краску смущения. Но спорить они не стали. И разговор плавно перетек на деньги.

Я выложил на стол конверт от Филатова и ассигнации от Некрасова, пересчитал — тысяча двести пятнадцать рублей. Приличная сумма, вызвавшая у Насти с Аней изумленный взгляд. Часть следовало отложить на жизнь в Петербурге, часть — на платья для Ани с Настей и гимнастические костюмы, а еще — на продолжение работ с Костовичем. Но была еще одна часть расходов, о которой я подумал только сейчас — перевод некоторой суммы отцу.

Приближалось Рождество. Приехать домой я не мог — дела держали в столице