Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов Страница 43

Аня, услышав цену, испуганно посмотрела на меня — дорого обходится ее стремление получить вещь «не как у всех», но я уверенно кивнул.

Оружие должно нравиться, это аксиома. Тогда шансы на то, что оно спасет тебе жизнь, значительно возрастают.

Я протянул его Анне. Она обхватила рукоять левой рукой — и ничего не произошло: планка предохранителя осталась стоять.

— Он не дается, — сказала она.

— Он проверяет.

Я положил ее пальцы на рукоять по-своему и накрыл своей ладонью.

— Всей кистью надо. Большой палец сюда, эти три — в обхват, и сжать. Не судорожно, а как рукопожатие. Вот так.

Под ее пальцами планка мягко ушла внутрь, и в пистолете что-то еле слышно щелкнуло.

— Слышу, — сказала Анна. — Вот как. Разумная машина: не признает никого, кроме того, кто держит ее по-настоящему.

Она повернула кольт к свету и снова посмотрела на меня — виновато и в то же время озорно.

Я с суровым выражением лица купил пистолет и три коробки патронов. Приказчик записал покупку в толстую книгу на мое имя и звание, завернул все в вощеную бумагу и проводил нас с большой почтительностью.

Стрелять в городе было негде, поэтому извозчик привез нас за лесные склады, вниз по берегу Сунгари, где кончались последние заборы и начинался просто зимний берег. Лед, снег, вмерзшие в отмель коряги и ни одной живой души, если не считать ворон.

Доску я взял с собой из двора, из ковалевского штабеля, в аршин длиной. Я воткнул ее в снег, отмерил десять шагов и зарядил кольт при Анне, вслух проговаривая каждое движение: патроны в магазин, магазин в рукоять, затвор оттянуть и отпустить. Потом показал, как стоять и как не тянуть спуск, а давить, плавно, как давят на поршень шприца.

— Уши заложит, — предупредил я. — Это пройдет. Первый раз все вздрагивают, и ты вздрогнешь. Стыдного тут ничего.

— Посмотрим, — сказала Анна.

Она встала вполоборота, вытянула левую руку, прищурилась и выстрелила. Выстрел на морозе хлопнул сухо и коротко, снег с ближайшей коряги ссыпался. Пуля ударила в край доски.

— Вздрогнула, — призналась Анна. — Дай еще.

Второй пулей она попала в центр доски. Третьей и четвертой — тоже, кучно, в ладонь одна от другой. Я стоял и смотрел. Только что я готовился к зажмуренным глазам, к дерганому спуску и пулям в белый свет. Вместо этого доска от выстрела к выстрелу теряла куски, а стрелявшая с левой руки девчонка деловито поправляла сползающий рукав и просила не стоять над душой.

— Отойди на пятнадцать, — сказал я.

С пятнадцати шагов она положила в доску все пули.

— Ты стреляла раньше, — сказал я. — Признавайся.

— Ни разу в жизни.

Она опустила пистолет стволом вниз, как я велел, и повернулась ко мне. Щеки у нее горели от мороза и волнения.

— Отец охотился, двоюродные братья стреляли по бутылкам в имении, а мне не позволялось: не девичье занятие. Я семнадцать лет смотрела на это со стороны. Может, за такое время глядения чему-то и выучиваешься.

Она перезарядила магазин сама — держала его правой, а патроны вдавливала левой, потому что пальцам больной руки такая работа была еще не по силам, и расстреляла его весь, уже спокойно. Закончили, когда от первой коробки осталась половина, а от доски — огрызок на снегу. Пора было домой. Уши уже звенели у обоих, руки замерзли.

— Хороший день, — сказала Анна, пряча кольт в карман шубки. — Пелагея Фоминична, кольт и мороженая доска. Запомню его целиком.

Она помолчала и добавила:

— А вот выздоровею окончательно — купишь мне кольт, как у тебя. Большой.

Я молча покрутил головой и пошел к извозчику. Сорок пятый калибр — штука, которая не всякому мужчине по ладони, и я всей душой надеялся, что она шутит. Хотя, зная ее, ожидать можно было чего угодно.

Около дома вечер нам испортили.

На улице нас ждал молодой человек в штатском пальто и барашковой шапке. Увидев нас, он шагнул навстречу, приподнял шапку перед Анной и сказал вполголоса:

— Вадим Александрович? Андрей Платонович просит быть у него теперь же. Дело срочное, ждать нельзя.

Вечер отдыха, стало быть, отменялся. Я оглянулся на Анну. Она уже все поняла и кивнула.

— Иди. Ужин будет ждать, сколько нужно.

К уже хорошо известному дому я подошел уже в сумерках. Злость на отнятый вечер пришлось оставить за дверью: в комнате, кроме Ракитина, сидели двое.

Первый был из тех людей, которых забываешь, еще не договорив с ними: неопределенных лет, в сером пальто, с лицом, на котором глазу не за что уцепиться. Второй в эту комнату не вписывался никак. Полный, немолодой, с живыми навыкате глазами и подвижным ртом, в пальто с бархатным воротником, он сидел, поставив на колени плоский лакированный ящик вроде этюдника, и из него отчетливо пахло пудрой. В жандармском хозяйстве он смотрелся, как виолончель в караульном помещении. Я бы поставил все жалованье, что человек этот служит по театральной части, и, как выяснилось через десять минут, не ошибся бы.

— Садитесь. Знакомить вас пока не буду, обойдемся без имен, так всем спокойнее, — Ракитин был хмур как никогда.

— Дело такое, — продолжил он. — Несколько дней назад в городе объявился кореец. По бумагам — Ким Сын Хо, корейский подданный, комиссионер: скупает женьшень и панты для аптечных домов. Бумаги чистые, вид на жительство в порядке, за постой платит вперед. Живет на Пристани, в меблированных комнатах.

— И что с ним не так?

— С ним все не так, хотя и понемногу. Комиссионер, но за эти дни провел только две встречи с поставщиками, и обе ни о чем. Зато гуляет много. Ходит без видимой цели, кругами. Деньги тратит свободно. И главное! Сегодня он прошел вдоль забора вашего госпиталя, всю длину, не спеша, и постоял против ворот, минут десять, будто ждал кого-то. Никого не дождался и ушел.

— Корейцы у японцев на посылках ходят часто, — сказал сидевший у стены серый человек. Голос у него был под стать наружности, без примет. И добавил:

— Через Корею им удобно: и бумаги настоящие, и подданство не японское.

— Вот-вот. — Ракитин повернулся ко мне. — Кто он и что ему нужно возле вашего госпиталя, я не знаю, и это мне не нравится, особенно теперь, после наших с вами последних разговоров. Просьба к вам простая: посмотрите на него, не встречались ли где, особенно на японской территории. Душа чувствует, что здесь что-то не так.