Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 42

лучше всех в Кулигах и знает это про себя. Она развела людей по отделениям в первый же день и за четыре дня ни разу их не переставила, и когда одна из баб на третий день перешла со своего отделения на соседнее взять лопату, потому что своя была занята, Настасья Прокофьевна сказала ей три слова, после которых та вернулась и ждала.

В первый же вечер я взял мел и хотел написать на доске три числа, поделённые на гектары.

Гринберг мел у меня отнял.

Отнял он его буквально, вынул из пальцев. Удивил меня при этом не поступок, а то, как это было сделано, — без всякой резкости, как отнимают инструмент у человека, который берётся не за своё дело.

— Егор Кузьмич. Сырое зерно весит воду.

— Я понимаю.

— Не понимаете. Вы сейчас напишете восемь с четвертью, пять и тридцать две сотых и четыре и девяносто четыре, и через месяц эти цифры будут ходить по району, и никакой чистый вес их уже не догонит.

Он положил мел на подоконник, за раму, откуда его надо было доставать.

— Сколько ждать?

— Пока не перестанет.

— Что не перестанет?

— Падать.

Он сел на весовую площадку. Объяснял он в этот раз коротко, потому что дело было простое.

— Лаборатории у вас нет и у меня нет. Стало быть, влажность мы не измерим. Но мы можем взвешивать.

— Что взвешивать?

— Всё. Каждый вечер, в один и тот же час, каждое отделение отдельно. Пока вес падает — зерно отдаёт воду. Когда перестанет падать — отдало.

Он показал на три отделения по очереди.

— И вот тогда, и только тогда, когда он перестанет падать у всех трёх, эти три числа можно поставить рядом.

— А если у одной перестанет раньше?

— Значит, ждём остальных. Иначе сравним сухое с мокрым.

Взвешивали в семь вечера.

Числа по первому отделению я помню наизусть, потому что переписывал их четыре вечера подряд: сто семь и три, сто два и восемь, девяносто семь и шесть, девяносто три и один, девяносто и четыре.

Второе отделение шло так: двадцать шесть и шесть, двадцать пять и четыре, двадцать четыре и семь, двадцать четыре и одна, двадцать три и девять. Третье почти в тот же след, только примерно на два центнера ниже с самого начала и до конца.

Оба они падали медленнее и меньше первого, и это было понятно и без объяснений: воды в них было меньше, потому что и всего в них было меньше, а в первом отделении вместе с зерном лежала ещё и зелень — недозрелые метёлки, стебли сорной травы, всё то, что растёт гуще там, где лежал навоз, и что держит в себе воду дольше самого зерна.

На третий день начали веять.

Веялка у нас одна, ручная, и её перетаскивали от отделения к отделению, и перед каждым перетаскиванием вычищали ситó и короб, и вычищал их всякий раз Кузьмин сам, потому что бабам он этого не доверил.

Отход собирали в отдельные мешки, по мешку на отделение, и мешки Гринберг велел не смешивать и подписать.

С первого отделения отход вышел вдвое против второго и третьего.

Мы высыпали его на брезент, все трое, и разровняли.

В отходе шла полова, шла мелкая невыполненная овсянка, и шло семя: осот, лебеда, марь, и ещё какое-то мелкое, чёрное, которого я не знал. Гринберг сел на корточки и разгрёб ладонью — тем же движением, каким разгребал в июле на поле.

— Вот куда ушла часть вашей прибавки.

— Много?

— Считать будем в понедельник.

Двадцать первого небо испортилось.

Двадцать второго, в воскресенье, с полудня стало парить, и Пестов сказал, что к ночи польёт. Агрегат нам вернули двадцатого и с того числа он опять шёл по общему клину; к вечеру двадцать второго общего клина было убрано девяносто четыре гектара, а стояло сто двадцать три.

Вечером мы свезли все три партии в амбар.

Свезли их порознь, тремя ходками, и в амбаре Кузьмин отгородил им три закрома, и на каждом закроме написал мелом: 13, 5, 5-отв.

Дождь пошёл в первом часу ночи.

Я слышал его лёжа и слушал часа полтора, и за эти полтора часа успел проделать всю ту работу, которую человек в такие ночи проделывает обязательно и без всякой пользы: пересчитал, сколько дней у нас осталось от окна, прикинул, сколько дней уйдёт на просушку валков, если завтра станет ясно, и сколько уйдёт, если не станет; вспомнил, что два дня из этого окна я отдал сам, добровольно, семнадцатого июля, при телефонном разговоре, в котором Гречко прямо предупредил, кого мне придётся благодарить; и наконец додумался до того, что благодарить мне придётся себя, и что делать этого я не стану, потому что отдал их не зря. Три партии стояли под крышей и под замком, а на обычном поле стояло всё остальное, и всё остальное было в десять раз больше.

* * *

Двадцать третьего, в понедельник, взвесили чисто.

Приехал Гринберг, приехал Ремнёв на попутной подводе — оба к девяти. Клавдия Никитична принесла книгу. Лыков пришёл сам, никто его не звал.

Веса вышли такие:

Тринадцать гектаров, навоз, без оборота пласта — девяносто центнеров и четыре десятых.

Пять гектаров, навоза не было, без оборота — двадцать три и шесть.

Соседние пять гектаров отвальные — двадцать один и девять.

Клавдия Никитична поделила при всех — сперва на счётах, потом на бумаге, потому что на счётах доли получаются неудобно и она им в дробях не доверяет. Считала она вслух, как считают при свидетелях, и всякий раз называла делимое и делитель прежде частного.

Шесть и девяносто пять сотых. Четыре и семьдесят два. Четыре и тридцать восемь.

Восемь лет это поле давало около четырёх.

Никто ничего не сказал.

У меня в эту минуту было наготове несколько фраз, и все они начинались одинаково, и ни одной я не произнёс, и не произнёс не из скромности, а по расчёту, в котором стыдно признаваться: человек, сказавший «я говорил», отдаёт свою правоту в чужие руки, потому что после этих слов спорят уже не с полем, а с ним. Поле спорить не умеет. Я умею, и потому мне было лучше молчать.

Ремнёв записал все три и переписал деление, и первый раз за неделю у него сделалось лицо человека, который чего-то не понимает.

— Так у вас в