Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин Страница 41

— Когда двигатель будет готов, его нужно внедрять. И первым делом я предлагаю создать самобеглую коляску. Безлошадный экипаж, который движется сам, силой этого двигателя. Представьте: Петербург, Невский — и по нему катят коляски без кучеров, без лошадей, без этого вечного навозного запаха, с гораздо большей скоростью.

Я замолчал, давая ей дорисовать картину самой. Княгиня слушала с интересом — теперь уже неподдельным, не светским. Кончики ее пальцев легонько постукивали по вееру.

— Вы понимаете, как это звучит? — спросила она наконец, но без насмешки, скорее раздумчиво.

— Понимаю. Как фантазия юноши, который считает себя умнее прочих.

— Именно, — она кивнула, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Но я помню, как вы усовершенствовали карету. Походная печь — помните? Вещь простая, но до вас никто не додумался сделать ее такою, чтобы грела, а не чадила. Так что совсем уж завиральной ваши мысли я не считаю, Роман Сергеевич. В них есть та самая юношеская горячность, которая мне, признаться, нравится.

Она сложила веер и легко хлопнула им по ладони.

— Хорошо, — сказала она. — Когда ваш инженер закончит, вы мне сообщите. Не через Самарина — лично. Я хочу увидеть этот двигатель своими глазами. И тогда решим, как быть дальше.

Я склонил голову, принимая условие. Это было больше, чем я мог рассчитывать: не просто обещание поддержки, а личный интерес. Такое не забывается.

Елена Павловна еще с минуту смотрела на меня, будто хотела что-то добавить, потом перевела взгляд поверх моего плеча — туда, где уже собирались другие гости, ожидавшие ее внимания.

— Ступайте, Роман Сергеевич. Ваши дамы, наверное, заскучали.

Поднявшись, я поклонился и отошел. Спиной чувствовал, как за моей удаляющейся фигурой наблюдают. Не только Хомяков с Григоровичем — полдюжины глаз, не меньше. Княгиня говорила со мной почти четверть часа, а по салонным меркам это целая вечность. За такое время можно решить судьбу, составить протекцию, да и просто — выделить человека из толпы так, что это запомнят.

Я вернулся к Ане и Насте. Они стояли у рояля, и Настя, заметив меня, тут же зашептала:

— О чем вы так долго говорили? Все уже смотрят. Вон та дама в жемчугах — она тебя глазами ест.

— О деле, — ответил я, беря ее под руку. — И немного о музыке.

— О музыке? — Аня удивленно подняла бровь. — Неужто Ее Высочество стала твоей поклонницей?

— Не совсем. Дома расскажу.

Вечер покатился своим чередом. Елена Павловна, отпустив меня, перешла к другим гостям: сначала к пожилому генералу, что-то ей докладывавшему с серьезным видом, потом к группе дам. Но я ловил на себе взгляды. Мужчины смотрели оценивающе — кто с интересом, кто с ревностью — и в этих взглядах читался простой вопрос: «чем молодой провинциал заслужил такое внимание?». Рядом с этим вопросом витал и другой, не озвученный, но вполне угадываемый. Кое-кто из гостей, особенно из тех, что постарше, поглядывал на меня с той особой прищуренной усмешкой, какою в свете меряют фаворитов. Елена Павловна была вдовствующей княгиней, женщиной еще не старой, с живым умом и характером — и в петербургских гостиных любили перемывать кости тем, кого она выделяла. Молодой человек, почти мальчик, и вдруг — приватный разговор на глазах у всех. Воображение кое-кого дорисовывало подробности, которые не имели ко мне никакого отношения. Кто-то, я уверен, уже прикидывал — не окажется ли этот юноша интересен княгине не только как собеседник. Но вслух никто ничего не сказал: уж тем более не в стенах собственного салона Ее Высочества.

Я старался не обращать внимания. Пусть смотрят. Новость о том, что я скоро могу познакомиться лично с императором, занимала мой разум в разы сильнее.

Через полчаса к роялю сел один из гостей — молодой пианист, которого я прежде не встречал. Заиграл Шопена — ноктюрн, кажется, ми-бемоль-мажорный. Играл он хорошо, но с тем особым петербургским налетом: слишком чисто, слишком правильно, будто боялся взять на полтона громче или тише положенного. Настя слушала, прикрыв глаза, и пальцы ее чуть заметно двигались по юбке, повторяя клавиши.

Потом были танцы. Я пригласил свою любимую на мазурку — она двигалась легко, чуть смущаясь, и все поглядывала на сестру, оставшуюся у стены. Кто-то из молодых офицеров пригласил и Аню, и я заметил, как она порозовела от удовольствия. После мазурки пили пунш, потом опять разговоры — теперь уже самые обычные, ни к чему не обязывающие: о погоде, о театре, о том, что скоро Рождество.

Домой мы возвращались поздно, уже за полночь. Ехали в карете втроем, усталые, но довольные. Настя положила голову мне на плечо и задремала, не доехав и до Невского. Аня смотрела в окно на фонари и молчала. Я сидел между ними и думал о том, что рассказала мне Елена Павловна. Константин Николаевич, Его Величество, песни о флоте — все это пока не укладывалось в голове. Я попытался выкинуть все эти переживания из своих мыслей. Надо наслаждаться текущим моментом. Просто ехать по ночному городу, слушать цокот копыт и знать, что рядом — две пары закрытых глаз, ровное дыхание и тишина, которая не требует слов.

* * *

Поместье Уваровых

В доме Леонида Валерьевича с самого утра пахло пирогами и хвоей. В зале на первом этаже кухарка Фрося расставляла приборы на длинном столе, вполголоса переругиваясь со служанкой из-за того, как лучше расположить тарелки и блюда. Леонид Валерьевич сам проверял, как украсили гостиную: гирлянды из еловых лап развесили еще вчера, но он заметил, что в углу одна покосилась, и велел укрепить ее дополнительной ниткой. Наверху, в комнатах, слышался топот — Валентина, Елена и Виктория никак не могли решить, какое платье надеть имениннице и стоит ли заплетать ленту в косу или пустить волосы по плечам. Кристина ходила от зеркала к окну и обратно, нервно поправляя брошь на вороте, которую ей недавно подарил Губин.

К полудню начали подъезжать гости. Первыми приехали Винокуровы. Сергей Александрович вышел из тарантаса, подал руку супруге и, щурясь на зимнее солнце, оглядел фасад дома — старый, добротный, с облупившейся кое-где штукатуркой, но по-прежнему крепкий. Следом высыпали остальные домочадцы: Люда и Иван с Игорем. Не было