Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин Страница 38

– А Олечка как?

– Я ей не все рассказываю, – ответил я, стараясь спрятать правду за полушуткой. – Говорю, что в тылу. Зачем им там лишнее, чтоб переживать?

А затем уже серьезно, посмотрев в Анькины глаза, добавил:

– Спасибо тебе, Анют.

Анька смущенно спросила:

– Да за что?

Я ответил:

– За то, что тогда отработала по снайперу и спасла фактически мне и ребятам жизнь.

Анька улыбнулась:

– Работа у меня такая, жизни нашим ребятам спасать.

Я крепко обнял Аньку за плечи, и это были объятия не просто старых друзей. Это были объятия кровных родственников, брата и сестры, родственных душ, которых сделала родственниками война.

– Береги себя, – прошептала мне Анька.

– Ты тоже на рожон не лезь, дай Бог еще свидимся, – сказал я ей в ответ.

Мы попрощались. Я сел к Греку в машину, и мы поехали. Обернувшись, я увидел, как Саид, прощаясь с нами, поднял вверх, как Че Гевара, кулак, а Анька по-сестрински перекрестила уезжающую машину.

Мы ехали обратно в Безыменное для получения боевой задачи. Дорога стучала под колесами, как метроном. Этот стук почему-то резал по нервам сильнее, чем недавняя стрельба. В бою ты живешь короткими командами и движением, а в дороге у тебя появляется время думать. Именно это вот время на войне иногда самое опасное. Я смотрел в лобовое, где темнели посадки, и пытался удержать в голове ее лицо. Не для романтики, не для воспоминаний, просто чтобы не забыть, что за словом «боец» иногда стоит вот такая Анька: высушенная, грязная, с ссадиной, и все равно улыбающаяся, как будто ей не больно, как будто ей можно. Грек молчал долго, потом сказал, не отрываясь от дороги:

– С Белкой повезло вам тогда.

Я посмотрел на него.

– Повезло, – согласился я. – Только это не везение, это человек такой.

Грек хмыкнул, но без улыбки:

– Людей таких мало.

Я промолчал, потому что в этот момент я снова услышал ее голос: «Работа у меня такая, жизни нашим ребятам спасать». И мне стало стыдно, что я не успел сказать ей еще одно: она не просто спасает, она держит в людях что-то человеческое. Одним своим существованием в этом аду.

Грек молчал долго, потом сказал, не отрываясь от дороги:

– Повезло тебе, что успел увидеться. Не всегда так бывает.

Я хотел ответить «да», но вместо этого сказал другое, потому что оно было честнее:

– Она изменилась… Я ее по голосу только узнал.

Грек коротко кивнул.

– Все меняются. Кто быстрее, кто медленнее. Вопрос только, что внутри остается.

Грек снова заговорил, на этот раз тише, как будто разговор был не для ушей, а для внутренней фиксации:

– Не привыкай к встречам. Сегодня увидел – завтра может уже не быть.

Я кивнул.

– Я знаю.

Но правда была в том, что я не знал. Не по-настоящему. На уровне слов – да. На уровне опыта – только начинал.

Я снова нащупал в нагрудном кармане зажигалку, подаренную Саидом. Металл был теплый от тела, и я поймал себя на мысли, что держусь за нее, как за подтверждение: то, что было там, у Саида, не приснилось. Война реальна. Дружба реальна. Благодарность реальна. А значит, и смысл есть.

Эпилог

Мы вернулись в Безыменное не с победной песней и не с красивыми словами, а с тем особым молчанием, которое появляется после первого настоящего столкновения. Когда ты уже не рассказываешь себе сказки и не споришь с реальностью. Когда ты просто понимаешь: все, что было «до», закончилось, а «после» будет другим.

Я чувствовал эту перемену физически. В груди, где под тканью формы лежала подаренная Саидом «Zippo», словно прибавился лишний вес. Не тяжесть металла – тяжесть признания. Как будто мне выдали не зажигалку, а обязанность: соответствовать, не подвести, дожить и довести до дома тех, кто рядом. И эта обязанность давила сильнее броника.

Грек молчал. Он вообще редко говорил лишнее, а сейчас и подавно. Он уже считал впереди: людей, машины, время, маршруты, риски. Я это видел по его лицу: по сухой сосредоточенности, по тому, как он смотрел не на дорогу, а сквозь дорогу. Я понимал: из нас двоих он единственный, кто давно живет по этим правилам, а я только учусь.

Меня еще держало то короткое, теплое, человеческое «береги себя», сказанное Анькой. И одновременно жгло другое: я видел, какими глазами на нас сейчас смотрят те, кто не успел научиться. Те, кто еще вчера был на гражданке, и я уже не мог позволить себе роскошь думать только о себе.

Командир на войне – это не «главный». Командир – это тот, кто первым отвечает за чужую жизнь, даже если приказ пришел сверху, даже если обстановка меняется каждую минуту, даже если все вокруг против тебя. И самое страшное в этом не то, что ты можешь погибнуть. Самое страшное – ошибиться так, чтобы потом до конца жизни помнить лица тех, кого ты не уберег.

На базе все закрутилось быстро. Доложили, уточнили, проверили связь. Кто-то торопливо досыпал на ящиках, кто-то молча чистил оружие, кто-то курил так, будто вместе с дымом выдыхал наружу страх. Я видел этих людей и понимал: каждый из них пришел сюда со своим мотивом. Кто-то – из злости. Кто-то – из боли. Кто-то – из веры. А кто-то, как и я, потому что однажды стало стыдно жить «как раньше».

В этот момент я окончательно понял, почему принял решение прийти сюда. Не потому, что хотелось «подвига». Не потому, что хотелось доказать что-то кому-то. А потому, что есть черта, за которой ты либо принимаешь ответственность, либо навсегда остаешься человеком, который все понял, но ничего не сделал. Я выбрал первое. Каждый новый человек, встреченный на этом пути – Саид, Грек, Щорс, Балу, Гриф, Белка, ребята из «Штрафбата», женщины в столовой, монахи и саперы – только укреплял во мне эту мысль: мы здесь не ради смерти. Мы здесь ради жизни. Ради того, чтобы у наших детей было право на обычное утро.

Команда пришла короткая, без лишних слов. Как и должно быть на войне: меньше объяснений, больше дела. Люди быстро заняли места, машины выстроились. В рациях пошли доклады: «первый готов», «второй готов», «замыкающий готов». И в этот момент во мне что-то окончательно встало на свое место: я уже не «гость», не «новенький», не «тот, кто недавно подписал». Я командир. И мне нельзя ошибаться.

Мы прыгнули в машины, и я скомандовал в рацию старшим машин, что начинаем движение колонны. Зарычали моторы. Мы уезжали в закат, как герои из фильма про неуловимых