Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов Страница 36

— Сходить. — Она задумалась на секунду, и глаза у нее сделались решительные. — Я знаю, чего хочу. Я хочу в синематограф. Только не смейся.

Я не смеялся. Я соображал.

— А он тут есть?

— Вот и я не знаю. Должен быть. Город большой, деньги в нем большие, а где большие деньги, там и картины показывают.

Логика железная. Я приоткрыл дверь на площадку и позвал Семена. Он пришел, вытирая руки полотенцем.

— Есть он тут. Электрический театр. Вывеска с лампочками, вечером издалека видать. Сам не ходил, врать не буду, а народ валом валит. Кто ходил, говорит — чудно: люди на простыне ходят и она не рвется. Умом я понимаю, как это, но все равно чудно.

— Решено, — сказала Анна. — Завтра вечером идем смотреть, как люди ходят по простыне.

— Почему не сегодня?

— Потому что. — Она встала из-за стола и развела руками, и жест этот относился к серому платью, которое было на ней. — Вадим, у меня нет одежды. Совсем. Вот это платье, шубка и все. В валенках я с тобой куда угодно, хоть на Сунгари, но в театр в них не пойду. Значит, завтра с утра — в магазин, а вечером — в театр. Если, конечно, это не разорительно.

— Не разорительно. Твой муж выдержит много чего.

— Посмотрим, что он запоет к обеду.

Вечером, перед сном, я в последний раз посмотрел ее руку. Рубец лежал чистый, бледно-розовый, без уплотнений по краям, пальцы работали в полную силу. Курс закончился, и колоть больше было нечего и незачем. Я перевязал ей кисть свежим бинтом — больше по привычке, чем по необходимости.

— Скоро и этого не будет, — сказал я. — Останется рубец. Со временем побелеет.

— Пусть остается. — Она согнула и разогнула пальцы, разглядывая их. — Я на него смотрю, когда из-за чего-то волнуюсь. Очень помогает.

Магазин Чурина стоял на углу, каменный, в два этажа, с зеркальными витринами. Тепло, светло, пахнет сукном, кожей и кофе из бакалейного отдела. За прилавками — приказчики в выглаженных сюртуках, наверху — готовое платье, обувь и меха. Народу много: офицерские жены, интендантские жены и такие дамы, которые явно не страдают без мужского общества, но точно не замужем.

Анна вошла, расстегнула шубку и осмотрелась. А потом взяла меня под руку и повела наверх.

С приказчицей готового платья они поняли друг друга с третьего слова. Я стоял рядом и слушал разговор на языке, из которого понимал очень мало: сукно такое, шевиот такой, отделка тесьмой, в талии забрать. Ей вынесли одно платье, другое, третье. Два она отвела, не прикладывая, коротким движением брови, от которого приказчица заметно подобралась и следующее принесла совсем другого разбора.

Темно-синее суконное село почти впору — за болезнь она похудела. Анна повернулась перед зеркалом, взяла ткань в горсть у рукава, посмотрела шов с изнанки и осталась довольна. Приказчица, зажав булавки губами, прихватила складку на талии и сказала, что убрать тут работы на два часа и к четырем платье доставят на дом. Второе, бархатное, глубокого вишневого тона, Анна велела отложить и подогнать без спешки — его обещали к концу недели.

— Отделки не надо никакой, — сказала она приказчице. — Ни кружева, ни стекляруса. Снимите вот этот бант, он лишний.

— Как можно, без отделки, — приказчица даже расстроилась. — Все дамы берут с отделкой. Так богаче!

— Дамам виднее. А мне снимите бант.

Бант спороли тут же, при нас, и, оставшись без него, платье сделалось только строже и дороже с виду. Приказчица посмотрела на результат, потом на Анну, что-то про себя сообразила и с этой минуты обращалась к ней с удвоенным почтением, а банты больше не предлагала.

Потом были ботинки и туфли. Туфли она выбрала быстро, лаковые, на низком каблуке, и, надев, прошлась по ковру туда и обратно. Потом перчатки. Потом меховщик вынес ротонду на лисьем меху, легкую и теплую, и Анна, посмотрев на цену, положила ее обратно, а я взял и подал ей в руки.

— Вадим…

— На дворе мороз, а вечера у нас теперь будут случаться. Считай это медицинским назначением.

— С доктором не спорят, — сказала она приказчику.

На обратном пути через отделы она остановилась у мужского платья и посмотрела на меня так, что я понял: пришла моя очередь.

— Мне ничего не нужно.

— Тебе нужны сорочки. Я видела твои, у двух воротники заштопаны. Штопал, судя по стежку, ты сам, причем хирургическим швом. Красиво, но носить это нельзя.

Через четверть часа у меня были полдюжины сорочек, два галстука и перчатки, которые выбрала она, а я только поворачивался и подставлял то шею, то руки. Спорить я не пробовал. Счет внизу вышел такой, что старший приказчик лично проводил нас до дверей и пообещал доставку к четырем часам, слово в слово.

— Разорила я тебя, — сказала Анна на улице, щурясь на снег.

— Нет. Разорение выглядит иначе, я знаю.

— Тогда веди обедать не разорённую семью.

Платье привезли к четырем, как обещали. В шестом часу я сидел на кухне, изгнанный из комнаты вместе с чайником, и слушал через дверь шуршание и короткие переговоры Анны с самой собой. Потом дверь открылась.

Она стояла у трюмо, вполоборота ко мне, и застегивала перчатку. Темно-синее сукно, глухой ворот, ни одного украшения, коса уложена вокруг головы. И все. Но человек, увидевший ее сейчас первый раз, никогда не поверил бы ни в тифозные бараки, ни в теплушку, ни в госпитальную койку. Передо мной стояла девушка с Английской набережной — та, прежняя, только старше, тоньше и спокойнее. Осанку такую не выучивают. С ней рождаются, а потом всю жизнь либо носят, либо прячут.

— Ну? — спросила она, встретив в зеркале мой взгляд. — Что молчит доктор?

— Доктор проверяет пульс. Свой.

— Это годится в ответ. — Она повернулась от зеркала. — Тогда едем. Опоздаем к началу — не прощу.

Семен, вышедший посветить нам на лестнице, увидел Анну и застыл.

— Матушки, — сказал он с чувством. — Анна Николаевна. Вам бы в карете ездить.

— Была карета когда-то. Ничего интересного. Совсем.

Извозчик попался разговорчивый и домчал нас с ветерком. Вывеску мы увидели за квартал: над входом сверкала дуга электрических лампочек, половина их перегорела, но и оставшихся хватало, чтобы столб пара над дверью светился, как над прачечной. У кассы толпились. Я взял два билета на первые места.

Внутри электрический театр оказался бывшей лавкой, а вернее — двумя