Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин Страница 34

Я снова накрыл акварель тряпкой и сел. Венявский помолчал, потом сказал — другим тоном, уже без улыбки:

— Модест расстроен.

— Чем?

— Тем, что ты не пришел.

Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Чего я не ждал — что по этой теме со мной заговорит Генрик.

— Я не мог иначе, — сказал я. — Ему я ничего не обещал. А вот барону Корфу дал слово. Пришлось выбирать.

Венявский пожевал губу, но ничего не сказал — только покивал. Потом полез во внутренний карман сюртука и достал небольшую брошюру, сложенную пополам. Протянул мне.

— Что это? — вскинул я бровь.

— Посмотри.

Взяв брошюру в руки, я с удивлением увидел на обложке собственное имя. «Песни и стихотворения Романа Винокурова. Издание И. С. Никитина». А пролистав ее, понял, что Иван Саввич все же выполнил свое обещание. Но как эта брошюра попала из Воронежа в столицу?

— Откуда это у тебя? — не удержался я от вопроса.

— Модест дал, — сказал Венявский, не уточняя, откуда ее взял сам Мусоргский. — Он считает, что ты зря бросаешь музыку. И я, признаться, тоже так считаю.

— Я не бросаю музыку, — возразил я, отложив брошюру на столик.

— Нет? — Венявский посмотрел на меня в упор. — А что же ты делаешь?

— Уделяю ей внимание, — пожал я плечами. — В свободное время.

— Свободного времени у тебя, как я погляжу, почти нет.

— Да, — согласился я. — И это мой выбор. Связывать судьбу с музыкой я не намерен, о чем не раз уже говорил.

Вот настырные! Подобные разговоры вызывали во мне чувство неловкости и раздражения.

Венявский взял брошюру со столика, повертел в руках.

— Ты странный человек, Роман, — сказал он тихо. — Вот это, — он постучал пальцем по обложке, — не каждому дано. А ты отмахиваешься.

— Я не отмахиваюсь. Просто не ставлю музыку во главу угла.

— Подумай, — сказал он. — Серьезно подумай. Может, изменишь решение.

Чтобы не углубляться в спор, я молча кивнул. Венявский понял это и не стал давить, за что я был ему благодарен. Допив чай, он поставил стакан и сказал:

— У меня к тебе просьба. Разреши мне исполнять твои песни. И сделать аранжировку — настоящую, для скрипки.

— Исполняй, — легко согласился я. — И аранжировку делай. Я только за.

— Правда?

— Абсолютно.

Будет даже интересно, что у него получится. Рок будущего в нынешней обработке от известного композитора, а не мои попытки подогнать известное звучание под текущий уровень инструментов.

Венявский просиял — впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему. А мои мысли о попытках подобрать звучание напомнили мне о труппе. Как они там? Чем занимаются? Я о них совсем забыл в последние дни — закрутился с делами, с картиной, с визитами. Словно попользовался ими и выбросил. Стало неудобно перед стариком Завадским и мужиками-гитаристами.

— Генрик, — сказал я. — У меня есть труппа.

— Помню, — кивнул он, покосившись на меня.

— Я о ней совсем забыл в своих хлопотах, — признался я. — Совершенно вылетело из головы. Не мог бы ты и их привлечь? Если тебе нужны музыканты или певцы — они справятся.

Мысленно я скрестил пальцы, чтобы Генрик согласился. Тогда моя совесть перед труппой будет чиста.

— Напомни, сколько у тебя человек?

— Шесть, может быть пять, если господин Тишков ушел. Он собирался начать сольную карьеру.

— Хорошо, — сказал он, вызвав во мне облегчение. — Я зайду к ним на днях. Помню, как ты с ними выступал в салоне Ее Высочества. Если сработаемся, то возьму к себе.

— Спасибо.

На этом наш разговор закончился. Я проводил его до двери, где Венявский взял трость, надел шляпу, кивнул на прощание и вышел. Надеюсь, Генрик все-таки сработается с моей труппой.

* * *

Порт Царицына

После принятия решения о встрече со Скородубовым, Борис Романович думал — как это сделать, чтобы не вызвать подозрений со стороны Кулакова. И не нашел ничего лучше, как прибыть в порт к Скородубову на службу. Жене и дочери он сказал, что хочет узнать о сроках навигации и какие грузы можно получить по реке. Для родных легенда состояла в том, что мужчина ищет возможность сэкономить на доставке материалов для массажного салона. Для Кулакова — что Михайлов решил оценить перспективы их совместного дела.

Скородубова Борис Романович нашел на причале. «Тарантул» стоял у стенки, ошвартованный кормой, и Петр Егорович, в шинели с поднятым воротником, осматривал фальшборт — где-то облупилась краска. С утра подморозило, с реки тянуло сырым ветром, и Михайлов поежился, пока спускался по трапу.

— Петр Егорович, — окликнул он офицера.

Скородубов обернулся и удивленно кивнул, приветствуя дворянина.

— Борис Романович. Вы ко мне? — счел нужным уточнить он.

— К вам. Уделите мне десять минут. Разговор приватный.

Скородубов оглядел причал. На палубе матрос драил палубу ледяной водой; на соседнем корабле кто-то перекрикивался. Лишних ушей и правда хватало. Он бросил взгляд на Михайлова — лицо у того было напряженное, серое от холода или от чего похуже, и сказал:

— Идемте в каюту.

Они поднялись по сходням, миновали палубу и спустились вниз. В каюте было немногим теплее, чем снаружи: корабль не топился, стоял на приколе, и железная печка в углу молчала. Иллюминатор быстро запотел изнутри, когда они зашли. Пахло деревом, старой медью и холодом — тем особенным холодом, какой бывает только на нежилых судах зимой.

— Садитесь, — Петр Егорович указал на табурет, сам опустился на рундук. Шинели оба не сняли. — Что случилось?

Сев, Михайлов положил руки на колени и сцепил пальцы. Посмотрел на капитана и решил говорить прямо, зная о нелюбви Скородубова к словесной шелухе:

— Меня шантажируют.

Офицер лишь удивленно вскинул бровь, не понимая, а причем здесь он. Но озвучивать напрашивающийся вопрос не стал, ожидая продолжения. И оно последовало:

— Купец Кулаков, — выдохнул Михайлов. — Требует, чтобы я помог ему с контрабандой. Если откажусь — обещает уничтожить будущее моей дочери.

— Каким образом?

— У него есть некое… влияние на Арину. Не спрашивайте пока какое — я сам не до конца понимаю, — соврал Борис Романович. — Но он держит ее на крючке. И меня вместе с