Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский Страница 3

ней на подоконнике экраном вниз, как и всю прошлую неделю. За десять минут она перевернула его один раз, прочитала что-то, не меняясь в лице, и положила обратно тем же порядком. Паскаль экрана не увидел, она держала телефон к себе, под углом. Без пяти два она вышла в коридор и остановила Денисова у второй смотровой.

— Кирилл, у меня голова раскалывается, — сказала Смолина. — С утра началось, думала, разойдётся. Заберёшь мои записи после обеда? Там немного, и тяжёлых нет, я смотрела.

Денисов ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на неё.

— Таблетку дать? — спросил Денисов. — У меня в столе лежит, хорошая.

— Я выпила. Не берёт.

— Давление мерили? — спросил он.

— Кирилл, я врач, — сказала она. — Мне надо лечь в тёмной комнате, и всё пройдёт. Я бы не просила.

— Хорошо, Екатерина Андреевна, — он кивнул. — Идите, я заберу. Поправляйтесь.

Она ушла одеваться в ординаторскую. Денисов постоял в коридоре, потом зашёл в смотровую, прикрыл дверь и достал телефон. Паскаль успел перебраться к нему, текст прочитал целиком, потому что второй врач, в отличие от старшего, экрана ни от кого не прятал.

«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Ее записи взял себе».

Сообщение ушло. Паскаль подождал, пока Денисов уберёт телефон, две галочки под текстом так и остались серыми.

Смолина вышла в приёмную уже в куртке, с сумкой через плечо.

— Спасибо, Кирилл, — сказала она Денисову. — Я отработаю.

— Та идите уже, Екатерина Андреевна, — Любовь Степановна замахала на неё обеими руками. — Шо ж вы с больной головой на ногах полдня, надо было с утра сказать. Ото ляжете, шторы закроете и никаких телефонов. До понедельника.

— Это ретроградный эфир, — авторитетно вставила Ксюша из-за стойки. — У меня тоже с утра всё из рук валится.

— У тебя оно с рождения валится, — заметил Саня и придержал Смолиной дверь.

Она попрощалась со всеми коротким кивком, и вышла на крыльцо.

Паскаль понял, что вот он, случай. В клинике старший врач моет руки и пишет карты, и высмотреть тут нечего, он убедился в этом за пять часов на потолке. Всё, что она прячет, начинается за этой дверью. Он повернул один глаз к жерди.

Комендант смотрел на него. Люди у стойки были заняты, Люба искала в записи фамилии на перенос, Ксюша спорила с Саней. Условия разведки оба помнили дословно, повторять их было незачем. Контакт с наблюдаемой исключён, имущества её не касаться. Доклад идёт только коменданту.

Феликс едва заметно кивнул.

Хамелеон ушёл под маскировку одной волной, от головы к хвосту, и над стойкой осталась одна побелка с жёлтым пятном. Створка окна в приёмной с утра стояла на проветривании. Занавеска на ней качнулась, и Феликс медленно, как положено обычной сове, отвернулся в другую сторону.

* * *

На кухне Сенклер снял пиджак, повесил его на спинку стула и закатал рукава выше локтя. Фартук он привёз свой, полотняный, застиранный до мягкости, ножи тоже свои, в кожаной скатке. Скатку он развернул на острове и выровнял по краю столешницы.

Гольдман к этому времени нашёл себе занятие и открывал ящик-холодильник. Тушек там лежало две, обе уже потрошёные.

— Рассказывайте, — сказал Сенклер.

— Рассказывать почти нечего, — признался я. — Главный секрет у этого зверя называется лук.

Он поднял на меня глаза.

— Лук, — повторил он.

— Репчатый, обыкновенный. Много лука кольцами, уксус, разведённый водой, и четверть часа времени. Мясо режется поперёк волокна, толщиной в палец. Потом медленный огонь на сухой сковороде, вдвое меньше, чем вам захочется. Всё.

— Я мариновал его в вине двенадцать часов, — медленно произнёс Сенклер. — Потом в кефире, сутки. Я его и томил, и отбивал. Вы мне сейчас говорите, что всё это время надо было взять луковицу?

— Штук шесть, — уточнил я.

Я ждал, что он обидится. Люди его положения плохо переносят, когда несколько лет неудач объясняются содержимым овощного ящика. Вышло по-другому. Сенклер положил нож, упёрся обеими руками в столешницу и у него загорелись глаза. Это было видно через весь кухонный остров. Лицо осталось сухим и строгим, рот по-прежнему держался прямой чертой. Взгляд при этом стал на двадцать лет моложе всего остального.

— Почему четверть часа? — спросил он. — Почему ночь хуже? За ночь кислота должна пройти глубже.

— Она и проходит, в этом беда, — я взял первую тушку и показал ему срез на бедре. — Видите, мышца идёт жгутом, волокно длинное, перекрученное. На огне оно стягивается, отсюда ваша верёвка. За пятнадцать минут кислота успевает надломить волокно сверху, и на сковороде ему уже нечем тянуть. А за ночь она проходит кусок насквозь и дубит его, как кожу на ремень. Вы получали ту же верёвку, только кислую.

— Кислую, — подтвердил Сенклер с каким-то даже удовольствием. — Именно что кислую. Два раза.

Он забрал себе лук. Резал он хорошо, гораздо лучше меня, ровными тонкими кольцами, нож у него ходил без стука, одним протяжным движением от пятки к острию. Мозоль на среднем пальце объяснилась окончательно. По ходу дела он задавал вопросы, и на каждый хотел ответ с причиной. Его интересовало, почему уксус слабый и почему сковорода без масла. Отдельно он спросил, что будет, если тушка мороженая. На этом вопросе я включил лектора и минуты три рассказывал про кристаллы льда в мышечной ткани. Он слушал, не перебивая, и кивал.

— Уксус какой? — спросил он, когда я закончил. — Винный? Яблочный?

— Столовый, девять процентов, из любого магазина. На турнире другого не дали, и слава богу.

— Я для пятого способа заказывал бочковой из Модены, — сообщил Сенклер и впервые за день коротко усмехнулся. — Двенадцатилетней выдержки. Мохнач его не оценил.

— Мохнач при жизни ел ракушки и речной ил, — заметил я. — Вкус у него неизбалованный.

Сенклер забыл, что рядом с ним парень, которого он дважды принимал у себя в кабинете совсем по другому поводу. Меня это устраивало.

Пока мясо лежало в миске, он не отошёл от неё ни на шаг и дважды сверился с часами. Я от нечего делать вспомнил, что в одиннадцать у нас был записан хорёк на контроль и что шов я хотел посмотреть сам. Смолина справится не хуже, рука у неё аккуратная. Телефон лежал в гардеробной через три комнаты отсюда, и тянуло меня к нему примерно так же, как Паскаля к эклеру. Считай до пяти, Покровский, тебе велели. Досчитав, я остался у миски.

— Ричард, может быть, всё-таки по бокалу, пока маринуется? — подал голос Гольдман от холодильника. — У нас как раз пятнадцать минут. В