Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 3

— Бирки на какие повесили? — спросил я.

— На двадцать восьмую и тридцать первую.

— Двадцать восьмая с осени на подшипниках ходит.

— Ходит. — Гречко закрыл наряд. — Дойдёт.

Он придвинул наряд обратно к себе и разгладил его ладонью.

— Ты у меня, Егор Кузьмич, не первый. За два дня четверо. Двое просили не брать. — Он поднял глаза. — А двое просили взять.

— Это как — взять? — Я не понял его с первого раза.

— Так. Вписать своих. В список.

— Зачем?

— А ты у них спроси зачем. Один мне сказал: парень у меня всё равно уйдёт, так пусть уйдёт по-хорошему, с бумагой, а не как из-под палки. — Гречко хмыкнул. — Он, между прочим, не дурак.

Я стоял и думал про Никиту Сазонова, который вчера прочитал бланк, поставил число и молча надел шапку.

— Сазонов? — спросил я.

— Сазонов ко мне пришёл двадцатого февраля. — Гречко взял пачку нарядов и постучал ею ребром по столу, ровняя. — До всякой разнарядки. Просился. Я ему сказал: жди, будет разнарядка. Дождался.

Он поднял стакан, посмотрел сквозь него на окно и поставил.

— И ещё тебе к сведению. С двадцатого числа у меня в зоне на две машины меньше, а пахать я обязан столько же. Значит, весной кому-то достанется меньше, чем он рассчитывал. Кому — решаю не я. Решает график.

— Когда график?

— В апреле покажу. — Он налил себе воды и на этот раз выпил.

Плахин ждал во дворе, у ящика с песком. Он подписал на крышке ящика, придерживая бланк большим пальцем, и всё время, пока писал, смотрел мимо бумаги, на ворота.

— Егор Кузьмич.

— Да. — Я остановился в двух шагах, с папкой под мышкой.

— Марью мою на ферму возьмёте? Она доить умеет, у неё до замужества стаж.

На скотном дворе третью неделю просили ещё одни руки, и третью неделю я их не давал, потому что руки — это трудодни, а трудодни в этом году я обещал начислять по расценке, объявленной до работы.

— Это решает правление. Поставлю в среду.

— Ты поставь. — Он снял с бланка большой палец и отдал мне бумагу подписью вверх.

До Кулиг четырнадцать вёрст, из них шесть по глине, но в марте глина ещё держит, и я прошёл их за три с небольшим часа. Спина к концу дороги села так, что последнюю версту я шёл, сунув большие пальцы за ремень, — с декабря это единственное, что помогает.

В папке стало три.

* * *

Субботнюю ведомость я писал на обороте плаката.

Плакат нашёлся в чулане. На лицевой стороне значилось, что колхозники Осташинского района встречают весенний сев во всеоружии. Год стоял пятьдесят первый. Всеоружие с тех пор поистратилось. Оборот был чистый и большой, а бумаги такого размера в правлении не имелось.

Считал я по нарядам за неделю, с первого по шестое. Поимённо. Три графы: работа, сделано, начислено. Возка хвойной лапки шла с двадцать шестого февраля. За эту неделю по ней вышло двадцать девять саней. Мокеева Настасья — шесть саней. Кузьмин Фёдор — плотничал на скотном, четыре дня. Гущина Дарья — дойка, шесть дней без выходного: коров в выходной не отменишь.

Двадцать восьмого февраля, на собрании, я сказал вслух: ведомость выработки будет висеть в правлении поимённо и обновляться каждую субботу, и кто хочет, тот подойдёт и проверит свою строку. Тогда это стоило мне ровно ничего: я стоял и обещал. Теперь суббота пришла, и стало видно, что обещание весит примерно два часа в неделю и один лист бумаги, которого нет.

Лампу я зажёг в шестом часу. Керосин экономили, фитиль я держал низко. Круг света лежал на столе и на руках, стены уходили в темноту.

Миша пришёл в седьмом.

Он вошёл, как ходил всегда, — сперва голос, потом человек.

— … и Севка сундук потащит, ей-бо, сундук, я ему говорю: Сева, ты подумай, там же степь, там сундук ставить некуда, а он мне: в степи он и нужен, чтоб не на землю класть, — и ведь не переспоришь, он уже и петли смазал, я сам видел, дёгтем, а дёготь-то он у матери взял, у неё дёготь на сапоги отложен…

Он засмеялся и сразу перестал.

Постоял, посмотрел на плакат, повёрнутый ко мне оборотом, и на стену, где висел прошлый лист.

— А меня тут нету.

— Ты не колхозник.

— Ага. Я станционный.

Самокрутка у него торчала за ухом. Он носил её там третий год и почти никогда не выкуривал, и я за двадцать три года так и не понял, зачем.

Он сел на лавку, снял шапку, положил её на колено. Помолчал. Помолчал ещё.

— Егор. Ты председатель.

— Ну.

— Тебе фельдшер не откажет.

Я отложил карандаш и повернул лампу так, чтобы свет не бил ему в лицо.

— Такую справку можно только выдумать.

— Ну выдумай.

Я взял нож и стал чинить карандаш. Грифель сломался. Я обстругал заново, и он сломался опять, и я держал в руках нож и обломок и смотрел на них.

— Не могу.

Он не спросил, почему.

Мы просидели так, наверное, с минуту. За окном взлаяла собака и замолчала.

— Ладно. — Он протянул руку через стол. — Давай сюда.

Я подал ему бланк и карандаш. Специальность и разряд у него уже стояли моей рукой: я заполнял с утра, чтобы не заполнять при нём.

Он прочитал весь текст, от первой строчки до последней, шевеля губами, хотя семь классов у него было и почерк лучше моего. На слове «добровольно» задержался. Потом расписался — быстро, одним движением, как расписываются в получении груза.

— Только ты никому не говори, что я сам захотел. — Он смотрел на бумагу. — Подписал я. А захотел не я.

И положил карандаш на стол — ближе ко мне, чем брал.

— Егор. А оно потом где будет?

— Подошьют в личное дело.

— А мне отдадут?

— Копии не полагается.

Он надел шапку и подумал.

— Ты забери его потом. Не сейчас. Потом когда-нибудь.

Дверь он притворил тихо, как в чужом доме.

Ведомость я дописал и повесил на гвоздь у двери. Вышла тридцать одна фамилия.

Заявлений в папке лежало четыре. Все четыре бланка были