Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин Страница 23

До того, как принять, на мой взгляд, необдуманное решение идти на фронт, Сашка, как и я, работал в правоохранительных органах, затем долгое время на муниципальной службе. После «Крымской весны» Сашка создал местное казачье общество из числа участников «Крымской весны», которые проживали в Симеизе, и стал помогать местной полиции в охране общественного порядка у себя в поселке. Это, действительно, была необходимая мера, так как сотрудников полиции катастрофически не хватало, а в курортный период к морским курортам обычно стягивается криминальный элемент разной «масти». Сашкины казаки стояли на страже порядка и законности, как и тогда, в 2014 году, на референдуме. Сам Сашка на вопрос «Зачем оно тебе?» деловито отвечал: «А что, мы просто так хотели, чтоб Крым вернулся в Россию, чтоб люди жили теперь по закону и по совести? Так, а если я буду считать, что моя хата с краю, и что это не мое дело, так тогда и незачем было это все изначально! Не-ет, братец, – улыбчиво щурил он глаз, и в его взгляде плясали озорные искорки, – мы теперь сами должны сделать, чтоб у нас в доме все было хорошо». В свободное от работы время Сашка находил еще время заниматься в секции с местными мальчишками. Он был для них словно отец. Они его уважали и слушали.

Сам Сашка рано стал сиротой, и, наверное, через такие занятия с детворой он давал им то, чего сам был лишен в детстве. Об отце Сашка знал немного. Знал, что служил где-то в «спецуре» и при выполнении боевого задания по ликвидации бандформирования геройски погиб. От отца у Сашки остался только орден Красной Звезды да позывной «Краб». Именно поэтому Сашка потом возьмет себе позывной «Краб», в честь своего отца, пытаясь продолжить его дело, его память.

Своих детей у Сашки пока не было. Он недавно взял в жены местную красавицу Наденьку, которая тоже рано осиротела. Этот брак, наверное, был послан им с небес: два сердца, которые еще вчера были одиноки в этом мире, сегодня стали одним целым. Их любовь была тихой гаванью посреди бушующего моря жизни, пристанищем для двух израненных душ. В ее взгляде он находил покой и уверенность, в его объятиях она чувствовала себя защищенной, словно в сказке. Они были зеркалами друг для друга, отражая не только внешнюю красоту, но и внутреннюю доброту, нежность, понимание. Сам Сашка ласково и уважительно всегда отзывался о своей супруге и с улыбкой говорил: «Бог подарил мне Надежду, и она стала моей надеждой в этом мире!»

Краб

Вот таким был мой друг Сашка. Перед своим отъездом я узнал, что Сашкина Надя беременна, и у них должен родиться мальчик.

– Ты дурак? Вот скажи мне честно, ты дурак? – спросил я серьезно у своего друга. В моем голосе звучала неподдельная тревога. – Ну ладно я, на всю голову «идейный», ну ты-то куда поехал? У тебя же Наде скоро рожать? Как она там одна, ты об этом подумал? – не унимался по-отцовски я.

– Как одна? – добродушно спросил Сашка, и его глаза, веселые и озорные, смеялись. – А Оля твоя на что? Да и вдвоем им вместе не скучно переживать за нас будет! – снова рассмеялся Краб, и в его смехе была такая беззаботность, которую я мог бы принять за глупость, если бы не знал его лучше. А потом он со всей серьезностью взял меня своими цепкими, действительно как у краба руками, посмотрел прямо в глаза и сказал:

– Как я потом на себя смотреть буду, если с тобой что-то случится, а меня рядом не будет, помочь не смогу, да и сын должен своим отцом, как и я, гордиться, – в этом голосе не было и тени прежней веселости, только стальная решимость.

Я понял, что моя последняя попытка посадить Сашку, так сказать, на «последний рейс» домой, не увенчалась успехом. Я махнул театрально рукой, потом улыбнулся и сказал:

– Ну, бери бойцов, пойдем селиться. Вы как раз на торт успели.

Вновь прибывшие бойцы стояли неловко рядом со своими рюкзаками, переминаясь с ноги на ногу. Для них сейчас, как и для нас тогда, это было немного дико и незнакомо. А мои «старожилы», уже привыкшие к этим местам, по-деловому стали объяснять, где и что тут на территории, какие тут правила и как тут вкусно кормят.

Я прошел со своими ребятами в столовую. Атмосфера там уже была праздничной, пропитанной густыми сытными запахами домашней еды. У всех на столах, в честь моего дня рождения, стояла жареная картошечка со шкварками, румяная, дымящаяся, с золотистой хрустящей корочкой. Рядом – кусочек воздушного, кремового торта, присыпанного крошкой, и… я не мог поверить своим глазам – домашний салат «Оливье». Сердце екнуло, пропустив удар. Для меня «Оливье» был не просто салатом. Это был вкус детства, того времени, когда мир был огромным и безопасным, а я – маленьким, беззаботным мальчишкой. Каждый год, на свой день рождения, я всегда просил свою Оленьку приготовить мне его. Этот салат ассоциировался с Севастополем, с солнечными днями у бабушки и дедушки, с запахом моря и старой дачи, с Новым годом, с запахом ели и мандаринов, с подарками под елкой, с бабушкиными пышными пирожками, которые она пекла обязательно с капустой и рисом, и дедушкиными бесконечными увлекательными рассказами о море, о войне, о жизни. Это был целый мир, сотканный из тепла, уюта и бесконечной, безоговорочной любви. Мир, в котором я всегда чувствовал себя защищенным от всех тягот и суровых невзгод, от всего, что таил в себе этот огромный, порой безжалостный мир.

Когда я увидел на столе этот салат, этот привет из детства, этот горячий поцелуй из родного дома, я не смог сдержать восхищенной улыбки. На мгновение я словно оказался там, в том светлом прошлом, где не было грохота канонады и запаха гари. Где не было страха и боли.

Видя мою по-детски беспечную радость, ко мне подошла Ивановна. Ее лицо, обычно сияющее добротой, теперь было омрачено легкой печалью.

– Ну что, Юрист, угодили? – спросила она с улыбкой, но в глазах ее мелькнула какая-то тень.

– Угодили? – воскликнул я, все еще находясь в плену сладких воспоминаний. Да вы просто меня на мгновение к моим родным домой перенесли! – восхищенно сказал я Ивановне, и мои слова были чистой правдой.