Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский Страница 224

— Хотя, конечно, без четвёртой тетради, даже будь у нас мои записи, теорию будет непросто довести до практического воплощения.

«Уж очень явно он желает ключ получить, что под своей рубахой хранит близ сердца Моргенштерн прехитрый! Мне остаётся только лишь гадать: то жажда знаний, что пожаром жарким сжигает душу истинным учёным, или в Бенишу бес проснулся хитрый, что жадностью в народе прозывают?!».

В общем, он ничего не ответил на фразу учёного — которая, кстати, в сути своей подразумевала необходимость ответа, — так как к тому времени они уже стояли на пороге дома. И вместо ответа на вопрос юноша просто постучал в дверь. На этот раз окошко в двери не открылось. Проверять их личности никто не собирался, дверь просто распахнулась почти настежь: да заходите, пожалуйста. А за порогом их ждал, естественно, не сам хозяин дома, а Левитан собственной персоной. Причём доносчик был весьма и весьма невесел и, видимо от этого, едва стоял на ногах.

— А… Араб-еретик и мелкий убийца? Весёлая компашка уголовников. Пожаловали наконец! — пробурчал он, осматривая прибывших недобрым взглядом.

«Мелкий?». Ратибора это начинает уже раздражать. Юноша знал, что для своих лет он был не таким уж и мелким, к тому же у него в запасе было ещё три года интенсивного роста. Но он ничего не говорит, а запирает за собой дверь на все засовы.

— О, да ты, ваше благородие, уже нарезался, — замечает Бенишу, проходя в комнату и садясь за стол. И берёт в руки почти пустую бутыль из-под самогона и оглядывает её, встряхивая остатки содержимого.

— Нарезался-я… — передразнивает его доносчик. — Очень ты умный, да? А может, я страдаю… — потом подходит и выхватывает из рук учёного бутылку. — Дай сюда, уголовник.

— И чего ты страдаешь? — с ехидцей интересуется Бенишу. — Наверное, опять сам привёл сюда Розалию, а пока Фриц её приходует в спальне, ты тут страдаешь, дурошлёп пьяный. И то потому, что Фриц забыл забрать бутылку с собой, а то ты ещё и трезвый сидел бы страдал.

— Ты умный, да? — немного истерично спрашивает Левитан. — Умный? Учёный… А я тогда кто?

— Я умный! — немного высокомерно замечает Бенишу. — А ты дебил, что называется, классический. От латинского слова дебилис — слабый, в умственном смысле.

Шиноби, примостившийся на углу стола, в этот разговор не встревал, он вообще не понимал, зачем Бенишу это нужно, но он, кажется, специально дразнил Левитана… Или провоцировал?

— И чем умный отличается от дурака? — взвизгивал доносчик. Он, видимо, имел в виду незавидное положение самого учёного.

А тот парировал с холодной усмешечкой:

— Во-первых, умный подобных вопросов не задаёт, а во-вторых… ты и сам всё знаешь, — тут из-за двери донёсся женский стон. И Бенишу с ещё большим ехидством замечает: — Ты вот тут сидишь страдаешь, а Фриц сейчас наслаждается… А ведь это ты должен быть там… На его месте. Ты ведь хороший человек, а он сволочь. Но ты терпи и помни, что Господь с тобой… ещё не закончил!

— А-а-а… — Левитан плюхается на лавку, а его голова падает на стол. — О! Как же я несчастен!

А учёный, бросив быстрый взгляд на юношу, весело подмигивает ему: ну, ты видишь? Вскоре, правда, всё это прекратилось, так как Левитан, кажется, заснул. А ещё из спальни появился немного всклокоченный и весёлый Моргенштерн. Он явно был в хорошем расположении духа, длинных носках и кожаных шортах с лямками на голое тело. И на груди у него, на крепком шнурке, висел сложный ключ. Тот самый, о котором мечтал Бенишу. А ещё Фридрих Моисеевич зубами сжимал чёрную сигару из осоки. Та источала белую струйку ароматного дыма. И увидав новых гостей, он говорит, не вынимая её изо рта:

— А посланник, учёный, вы уже тут?! Сикофант впустил вас? А то я был немножко занят, — он весело скалится, подходит к замершему Левитану и забирает у него почти пустую бутылку. — Ты глянь на него, вот собака, всё вылакал.

Он, кажется, не в обиде, ему не жалко. Моргенштерн подходит к двери, приоткрывает её и заглядывая за неё спрашивает с нежностью:

— Дорогая, ты выйдешь сюда, порадовать гостей? Не хочешь пока? А выпить тебе принести? И запить! Сейчас, — Фриц Моисеевич достаёт из кармана связку ключей, отпирает буфет, а оттуда вытаскивает полную бутылку самогона, ещё бутылку мандаринового морса, берёт пару чашек и со всем этим собирается снова укрыться в спальне. Но прежде чем это случается, Бенишу замечает ему:

— Может, пока вы там будете отдыхать-развлекаться, выдадите мне тетради и мои записи? Чтобы я не сидел тут без дела, а закончил работу.

Тогда Моргенштерн остановился в дверях с бутылками и чашками в руках и спросил у юноши:

— Посланник, а вы ещё не уходите?

— Нет, я хочу услышать истории конец о вашей одиссее, мне хочется узнать, как всё тогда случилось и как вам удалось добыть тетради, — отвечает ему шиноби.

— М-м… ясно, но этого я обещать вам не могу; как видите, у меня сегодня дама, я должен как следует… уделить ей внимание, я же не какой-то там страдалец, — он, как и Бенишу до этого, весело подмигивает юноше: ну, вы меня понимаете? — А ещё есть вероятность, что я уйду с нею в такой алкогольно-грибной керогаз, что не смогу связывать слова к ночи. Так что… — он разводит бутылки в разные стороны, типа: уж извиняйте.

— Ну, в случае таком я поспешу домой, — говорит юноша и встаёт.

А Моргенштерн его останавливает:

— Погодите минутку, мне нужно с вами поговорить.

После он ставит бутылки на стол и идёт со Свиньиным к выходу, выходит с ним на улицу:

— Послушайте, а наш инвестор оказался липовым, — и на удивление, изображённое юношей, он кивает: да-да, липовый. И после продолжает: — У него была куча денег, куча, но именно что была; этот шлимазл спустил их на бирже. Левинсон — олигофрен, посредственность, как и большинство образованных из дорогих вузов. Его кучер говорит, что для покупки и продажи акций он советовался со своим любимым козлолосем. Он задавал животному вопрос насчёт чего-то, давал ему сладкий тростник и ждал, что тот будет делать: кивать головой или мотать, соответственно он покупал или продавал акции. И сначала бедное животное собрало ему неплохой портфель, но так продолжаться долго, конечно, не могло; когда какие-то акции из его портфеля рухнули в три раза, он собственноручно зарубил своего рогатого аналитика топором