Чужой берег - Игорь Алмазов Страница 21

Литке рассказывал мне про хронометры с таким жаром, что баранина у него стыла.

— Вы поймите, Андрей Ильич. Долгота держится на времени. На одном только времени! Хронометр показывает, который час в Гринвиче, я беру высоту солнца и вижу, который час у меня. Разница даёт долготу.

— И это точно?

— Это точнее всего, что было раньше! — он даже привстал. — Раньше как считали? По лунным расстояниям, считали по два часа, и ошибались на градус. А нынче я беру хронометр и знаю, где я, с точностью до мили.

— Ежели он верен, — вставил Врангель.

— Он верен!

— Он у тебя на полторы секунды в сутки уходит.

— И оттого я его и веду! — Литке хлопнул по столу. — Я знаю, на сколько он уходит, стало быть, я могу поправку внести. Беда не в том, что часы врут, а в том, что ты не знаешь, насколько они врут.

Мысль эта показалась мне отличной, и притом совершенно врачебной.

— А хотите, я вам скажу, чего хочу? — сказал мичман, понизив голос.

— Скажите.

— Я хочу описывать берега. — Он сказал это так, как другие говорят про женщин. — Понимаете, Андрей Ильич, есть места, куда никто не заходил. Вот идёшь ты, а на карте у тебя белое пятно, и берег этот никем не положен. И ты его кладёшь. И через сто лет по твоей карте пойдут другие, и не потонут, потому что ты положил верно.

Я сидел и глядел на этого мальчишку, которому семнадцатого числа сравняется двадцать.

Он про это молчал весь вечер, и я понял, отчего. Он объявил два повода, третий держал при себе, а четвёртый оставил себе, потому что праздновать свой день рождения самому неприлично, а намекать он не умеет.

Он опишет Новую Землю — я это знал. Он четырежды туда сходит и опишет её первым, и по его картам действительно пойдут другие. А потом станет президентом Академии наук и проживёт долгую жизнь.

И ничего этого он сейчас не знает.

— Опишете, Фёдор Петрович, — сказал я.

— Вы думаете?

— Уверен.

Врангель о своём говорил меньше, и говорил не сразу.

— А вам чего хочется, ваше благородие?

Барон подумал.

— На Север.

— Отчего на Север?

— Оттого, что там ничего не известно, — он поглядел в стакан. — Вы, Андрей Ильич, представьте себе карту. Вот Сибирь, вот берег, вот Ледовитое море. А дальше, к Северу, — белое. И никто не знает, что там. Земля? Вода? Лёд?

— И вы хотите поглядеть.

— Я хочу знать, — поправил Врангель.

Он помолчал.

— Мне говорили, что там есть земля. Чукчи сказывают, что видели её с берега в ясный день. И вот я думаю: ежели она есть, то её кто-нибудь найдёт. Отчего не я?

Найдёт её, кстати, не он.

Он до неё дойдёт по счислению и по расспросам, укажет, где искать, а своими глазами не увидит. А через полвека, когда до него доберутся другие, остров назовут его именем.

Только это я ему говорить не стал.

— Найдёте, — сказал я.

— Вы это с такой уверенностью говорите, будто у вас там знакомые, — усмехнулся барон.

А Матюшкина понесло на Лицей.

Его понесло после третьего стакана — я это отметил, потому что следил за ним.

— Нас было тридцать человек, — говорил он. — Первый выпуск. Тридцать на всю Россию, представьте.

— И что, все умные? — спросил Феопемпт.

— Разные. — Матюшкин задумался. — Есть такие, что пошли в чиновники. Есть один, который в гвардию. А есть… — Он остановился. — А есть один, — сказал он тише, — который стихи пишет.

Вот тут у меня похолодело в груди, и я поставил кружку.

— И как пишет? — спросил Литке без всякого интереса.

— Хорошо пишет, — сказал Матюшкин. — Он мне на прощание написал.

— Что написал?

— Стихи и написал. Памятные.

Я сидел и держал себя за руки. Спросить хотелось до боли в языке: одно слово — как зовут. И спрашивать было нельзя.

Подлекарь из мещан, слыхом не слыхивавший ни о каком Лицее, вдруг заинтересовался лицейским товарищем волонтёра, который пишет стихи. С чего бы? Откуда?

Я про это уже думал в августе, ночью, когда Матюшкин пришёл ко мне в лазарет и рассказывал про себя. Тогда я себе сказал, что успею, потому что впереди два года.

Ну вот — успею.

— Прочтёте когда-нибудь? — спросил я.

— Так я наизусть не помню, — смутился Матюшкин. — У меня записано.

— Вот и прочтёте.

А потом дошло до Лутковских, и вышло интересно. Началось с ерунды.

Феопемпт разгорячился и стал рассказывать, как он в шторм девятого числа стоял на юте, и как ему было страшно.

— Мне Фёдор Петрович велел стоять — я стоял и держался.

— Ты хорошо держался, — сказал Литке.

— Правда?

— Ещё как.

И тут Ардалион, до того молчавший, обронил в сторону.

— А ему завтра скажут, будто он оттого и стоял, что капитану родня.

За столом стало неловко.

— Ардалион, — сказал Врангель.

— А что Ардалион? — Гардемарин поднял голову. — Я двадцати лет от роду, я на флоте пятый год, и я в жизни ничего не получил по заслугам. Я всё получил оттого, что моя сестра выходит за Василия Михайловича.

— Неправда, — сказал Матюшкин.

— Правда, — Ардалион усмехнулся. — И вы это знаете, и я это знаю. Меня в прошлом году разжаловали, а после восстановили. Как думаете, отчего восстановили?

Тишина вышла тяжёлая. Я слушал и складывал.

Головнин обручён с их сестрой Евдокией Степановной, и свадьба назначена по возвращении. Весь корабль про это знает. А два её брата идут на этом же корабле гардемаринами.

И что бы эти двое ни сделали, за спиной у них непременно скажут, что это по родству.

Ардалион варится в этом пятый год. А Феопемпту четырнадцать, и он ещё не понимает, что его ждёт.

— Ардалион Степанович, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Дозвольте вопрос по моей части.

— Валяйте.

— В шторм девятого числа, около полуночи, вы стояли на баке при уборке парусов?

Он нахмурился.

— Стоял.

— И вы там были четыре часа, с полуночи до четырёх.

— Ну.

— А в третьем часу вы вытащили матроса, которого концом прижало к фальшборту. Я его после смотрел, у него ребро было сломано. — Ардалион молчал. — Я тогда спросил, кто его вытащил, — сказал я, — и мне назвали вас. И это, ваше благородие, была не родня. Это были ваши руки.

За столом никто не сказал ни слова.

— Вы про это капитану доложили? — спросил я.

— А за что тут докладывать…

— Вот и я о том. — Я поглядел на него. — Человек, который получает по родству, докладывает о всякой мелочи. А вы