Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин Страница 21

всю тяжесть ответственности. Помню, он тогда честно сказал, его голос был глух, но тверд: «Я не знаю. Я должен помолиться, и, возможно, в молитве Господь пошлет мне правильный ответ!» Почти всю ночь Закхей в своем импровизированном храме жег свечу. Ее маленький огонек боролся с окружающим мраком, и в его свете, словно в забытьи, Закхей повторял: «Отче наш… Еже еси на небесех…» На утро перед молитвой он был готов ответить на мучивший нас вопрос. Перекрестившись, он взял в руки крест, и в его глазах читалась не просто вера, а решимость, прошедшая через сомнения. «Вы правы, самострел будет считаться большим грехом, но… – запнулся Закхей, и голос его слегка дрогнул, стал тише, но не потерял уверенности, – но, если вы взорвете гранату… – он поднял глаза, и в его взгляде была такая сила, что даже самые отчаянные бойцы замерли, – то это будет ликвидация живой силы противника ценой собственной жизни. Мученическая смерть, сразу в рай! Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», – прозвучали в тишине слова из 15-й главы Евангелия от Иоанна. Голос Закхея, хоть и был глубок, но в этот момент он словно прорезал воздух, заставляя каждого замереть, слушая его, как откровение. Хотя для обычного гражданского человека это звучит как шок, а действия наши, возможно, противоречат закону самосохранения, но видно тем мы и отличаемся от всего живущего на земле: готовностью отдать самое дорогое, что есть у человека – жизнь – за своих друзей, за своих любимых, за своих боевых товарищей, за свою Родину.

Наступила тишина. Такая глубокая, что можно было физически ощутить ее тяжесть, ее плотность. Каждый из нас осмысливал услышанное. Слова Закхея, произнесенные с такой пронзительной искренностью, были не просто ответом, это было разрешение. Разрешение жить, но с пониманием того, что есть вещи важнее нашей собственной жизни. Разрешение умереть, но не как грешник, а как герой, отдавший себя за других. В этой тишине каждый, наверное, увидел свой собственный предел, ту черту, за которой страх отступает перед чем-то более высоким, более значимым.

Я смотрел на лица бойцов. В них не было ужаса, не было испуга. Была сосредоточенность. Была твердость. В глазах каждого, даже самого молодого и неопытного, читалось понимание. Понимание того, что на этой войне, в этом аду порой единственным выходом остается шаг в бессмертие. Мы были добровольцами. Мы пришли сюда по зову сердца, по зову совести, по зову Родины. И эта пронзительная, страшная, но одновременно возвышающая правда, прозвучавшая из уст Закхея, лишь укрепила нас в нашем выборе.

Грек, сидевший рядом, медленно кивнул. Его глаза, обычно скрытые за суровым взглядом, теперь были открыты, и в них читалось глубокое, почти мистическое согласие со словами монаха. Харьков, который до этого слушал, прищурившись, словно оценивая каждое слово с точки зрения боевой тактики, теперь просто молчал. Его лицо, обычно такое живое, было застывшим, словно высеченная из камня маска. И в этой маске не было ни страха, ни даже сожаления. Была решимость. «Значит, так тому и быть, – тихо сказал я, нарушая тишину. Мой голос был хрипловат, но тверд. – Каждому выбирать свой путь». И после этого разговора, после исповеди Закхея в нашем отряде исчезло прежнее смятение. Каждый принял решение. Каждый нашел свой ответ. Мы пошли дальше. Дальше, под Мариуполь, туда, где нас ждал огонь. Зная, что за каждой нашей спиной, в каждом нашем окопе, на каждом нашем рубеже – та самая невидимая сила, те самые молитвы и та самая готовность отдать самое дорогое, чтобы жил другой. В этом, наверно, и есть высшая любовь, которой нет равных на Земле, и мы ощущали ее, эту любовь, всеми фибрами своего существа. Она была воздухом, которым мы дышали. Она была землей, по которой мы шли. Она была нашим щитом и нашим мечом, и она была нашей надеждой. Надеждой на то, что это не напрасно. Что эта самая жертва, если придется ее принести, не будет забыта, что придет весна. Настоящая. Без запаха гари, без лязга железа. С иволгой и рыжей девчонкой.

Краб

Наступило 30 марта. День моего рождения. Мне исполнилось сорок лет. Возраст, в котором, как мне казалось, уже все осознано и понятно. Кто-то из древних сказал, что свое рождение настоящий воин должен встретить, как и свою смерть, – в бою. И вот она, моя судьба, разворачивалась здесь, на пороге этой войны. Накануне мне удалось съездить в Донецк, встретиться со своими знакомыми из администрации ДНР и раздобыть местный мобильный телефон и местную сим-карту «Феникс». Я знал, что для ребят, для подавляющего большинства, сотовая связь здесь, на линии боевого соприкосновения, была непозволительной роскошью, раздобыть «цифры» и иметь возможность связаться с родными – это настоящий бесценный подарок. Почти неделю ни у кого из нас не было никакой связи с домом, и все переживали: как сами бойцы, так и их близкие, чьи сердца, я был уверен, стучали в унисон с нашими.

И вот 6:00 утра… Утреннее построение возле своих домиков. Харьков, как всегда, проверил наличие бойцов в строю, его зоркий взгляд скользнул по каждому лицу, выискивая малейшие признаки недосыпа или уныния. Затем он развернулся по-военному для четкого доклада мне, но произнес в несвойственной уставу форме, с улыбкой, от которой его суровое лицо помолодело: «Товарищ командир, все в строю, отсутствующих нет. Весь личный состав поздравляет вас с днем рождения!». И тут же весь строй – молодые и пожилые, обветренные и бледные, в потрепанных камуфляжах и чистых, новеньких – в один голос: «Ура, ура, ураааа!»

Я скомандовал «вольно». И тут все бойцы, забыв про строгие уставные рамки, двинулись ко мне, чтобы пожать руку, обнять, поздравить с днем рождения. Их лица светились искренностью, неподдельной радостью. Словно эта маленькая, светлая минутка в бесконечной череде военных будней была для них самих праздником. Подошел Харьков, протянул мне самодельный конверт, сделанный из листа блокнота, и сказал, его голос, обычно такой твердый, был по-отечески мягким: «Все бойцы скинулись тебе на подарок!» Он замялся. Я знал, что до первой зарплаты было еще далеко, и эти деньги были для каждого настоящим «неприкасаемым запасом», который каждый солдат бережно растягивал на свое время: кто-то на сигареты, кто-то на сладкое, кто-то просто берег эту крохотную заначку на черный день. Получилось, как в библейской притче: кто-то отдал малое, но это было для него все. «А это, – продолжил Харьков, его взгляд потеплел, – вот, держи, – он протянул мне новенький, в смазке,