Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 20

Акт — бумага скучная и подробная: клин, культура, площадь, дата начала, дата конца, чем сеяно.

Против льна стояло: тридцать шесть гектаров, участок полевой бригады, посев девятого и десятого мая, машиной. Одной строкой на все тридцать шесть, потому что и был он тогда один участок и один счёт.

На Сухом логе против двадцати двух гектаров стояла дата: посев не произведён, срок — после десятого.

— Это у тебя одно портит всё.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что районную строку тебе по этой дате и посчитают? Не по девяноста трём процентам, а вот по этой строчке. Придёт сводка, и в ней будет: «Путь Ильича» сев не закончил.

— Это правда.

— Правда, — согласился Гречко. — Только правду эту можно написать двумя способами. Можно поставить дату окончания десятое и отдельной строкой пометить, что двадцать два гектара досеваются. А можно, как у тебя.

Я подумал, и подумал не быстро.

Думал я дольше, чем следовало бы человеку, который уже второй месяц всем рассказывает, что пишет как есть.

— Как у меня, — сказал я.

— Ну и дурак. — Выражения в этом не было никакого, и он подписал.

Он уехал в одиннадцатом часу. Гринберг остался.

Илья Аронович Гринберг был агрономом Осташинской МТС четвёртый год, а до того — совсем другим человеком и совсем в другом месте, о чём я узнал много позже. Ему было пятьдесят четыре, он был маленького роста, в круглых очках на шнурке, и ботинки у него в поле оставались чистыми, чего я не мог объяснить ни тогда, ни после.

Он развернул мою тетрадь и стал читать про Гарь.

Читал он долго и один раз снял очки и подержал их в кулаке.

— Строго говоря, — проговорил он наконец, — то, что здесь записано, опытом не является.

— Почему?

— Потому что у вас одна повторность, один сезон и участки не выбраны случайно. Если через год кто-нибудь спросит меня, доказывает ли это что-нибудь, я обязан буду ответить, что не доказывает.

— А что оно тогда?

— Наблюдение. Вещь законная и полезная, но при одном условии: если его ведут с самого начала и не трогают руками. — Он надел очки. — Егор Кузьмич, всходы я приеду смотреть. Дату скажу в конце мая, когда будет видно погоду. И у меня к вам будет одна просьба, которую я предпочёл бы считать условием.

— Слушаю вас.

— До моего осмотра на этих трёх полосах не делать ни одной работы, не записанной заранее. Ни прополки, ни подкормки, ни подсева в проплешины. Ничего. Если что-то сделано — оно должно быть записано раньше, чем сделано, и не задним числом.

— А если пойдёт плохо и надо будет спасать?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда вы будете спасать. И я это запишу. И тогда у нас будет наблюдение за тем, как вы спасали, а не за тем, что мы хотели посмотреть. Выбирать вам, но выбрать надо сейчас, а не в июне.

Он собрал бумаги, положил их в потёртый портфель и достал оттуда плоскую жестянку из-под монпансье.

— Земли я возьму. С трёх полос отдельно. Вы не возражаете?

Я не возражал.

Он уехал в двенадцатом часу, и я остался во дворе один.

Машинный сев был кончен, а весенний — нет. Двадцать два гектара Сухого лога стояли непосеянными, и в акте так и было написано.

Назавтра, одиннадцатого, вывели в Сухой лог три конные сеялки и три звена. Из тринадцати оставшихся в силе лошадей двенадцать сменяли попарно; тринадцатая возила мешки от края. Кончили в девятом часу и при фонаре внесли в акт отдельную строку: «досев произведён 11.V.54 конными сеялками».

Только тогда сев был кончен. Шестьсот сорок центнеров, собранные из трёх разных мест, лежали в земле; две лошади не работали; в амбарной книге открытой строкой стояло двести шестьдесят девять центнеров возврата; на трёх полосах Гари я не имел права поднять руки без чужой записи.

Считать было нечего, и я пошёл спать.

Глава 8

«Постановление про лен»

Газета пришла в сельпо двенадцатого мая, в среду, с дневной почтой, и я взял её прямо там, у прилавка, потому что в правление её принесли бы к вечеру, а до вечера мне надо было ещё раз объехать Заречье.

В сельпо в тот час стояли за солью и за керосином, человек шесть.

Постановление было напечатано без картинок и без передовицы, длинное, в две с половиной колонки, и называлось оно длинно и точно: о мерах по подъёму льноводства и усилению материальной заинтересованности колхозов и колхозников в увеличении производства льна и конопли. Подписано было четвёртым мая. Напечатано двенадцатым.

Я прочитал его стоя, от начала до конца, потом ещё раз с середины.

Пересказывать я его не буду. Скажу только, что там было и чего там не было.

Там было: государство считает лён делом важным, хочет его больше, и колхознику за него собирается платить лучше, чем платили до сих пор.

Там не было ни одной цифры, которая годилась бы для Кулиг.

Так устроены все большие бумаги, и я это к тому времени уже понимал, хотя понимал ещё не до конца. Бумага задаёт направление. Она не может знать, сколько у тебя людей, сколько лугов под расстил и умеет ли твоя баба вязать сноп так, чтоб он не рассыпался в телеге. Всю местную арифметику к такой бумаге пишет тот, кто на месте, и пишет он её сам, и отвечает за неё тоже сам.

Из тех шести, что стояли за солью, газету спросили двое.

Один прочёл заголовок и вернул. Второй, старик, читал долго и по слогам, а дочитав, спросил у меня одно:

— Егор Кузьмич, а прибавят или спросят?

— И то и другое.

— Ну, тогда как всегда, — сказал он и пошёл со своей солью.

Я на это тогда усмехнулся, а через полгода вспомнил дважды: в октябре, на приёмном пункте, и в феврале, на собрании.

Домой я ехал и считал.

Считал я хорошо и считал неправильно, но узнал я об этом только через два часа.

Льняной клин у нас уже стоял в земле. Посеяны они были девятого и десятого, машиной, по