Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский Страница 184

и с каким счастьем прочел я, на почте, твои две крошечные писульки на двух листиках. Я их цаловал и так рад, так рад был твоей любви. Она видна, в каждой строчке, в каждом выражении твоем; и как ты хорошо пишешь письма! Куда мне так написать и так выразить мое сердце, мои ощущения. Я и на яву-то, и когда мы вместе, не сообщителен, угрюм и совершенно не имею дара выразить себя всего. Формы, жеста не имею. Покойный брат Миша часто с горечью упрекал меня в этом. Милая моя, простишь-ли ты когда-нибудь меня за то, что я тебя так мучаю, покинул тебя и не еду! Твое письмо, в этом отношении, решительно измучило меня вчера, хоть ты сама и ни словом, ни мыслию не упрекаешь меня, а даже, напротив — ободряешь и утешаешь. Но ведь я чувствую все. И во-первых, я сам не сообразил еще прежде всей затруднительности, всей муки моей будущей, решаясь ехать сюда. Я твердо был убежден, что еду только на четыре дня, и не сообразил, что если внешние обстоятельства, совершенно не от меня зависящие, задержат меня, то что будет с нами обоими. Будучи вблизи, возле тебя, я не сообразил тогда, как я люблю тебя и как тяжела для нас обоих разлука. Мы уже начинаем сростаться и кажется сильно срослись вместе, Аня, и так сильно, что не заметили, я по крайней мере. Ты не знаешь, как мне хотелось, на пример вчера быть с тобою, и я со слезами молился ночью о тебе, удержаться не мог.

А вчера был день решительно пакостный и скверный. Главное все это бестолково, глупо и низко. А все-таки оторваться от моей идеи не могу, т.-е. бросить все как есть и приехать к тебе. Да теперь это почти что покамест, и невозможно, т.-е. сейчас-то. Что завтра скажет? Веришь-ли: Я проиграл вчера все, все до последней копейки, до последнего гульдена, и так и решил написать тебе поскорей, чтобы ты прислала мне денег на выезд. Но вспомнил о часах и пошел к часовщику их продать или заложить. Здесь это ужасно все обыкновенно, т.-е. в игорном городе. Есть целые магазины золотых и серебренных вещей, которые только тем и промышляют. Представь себе какие подлые эти немцы: он купил у меня часы, с цепочкой (стоили мне 125 руб. по крайней цене) и дал мне за них всего 65 гульденов, т.-е. 43 талера, т.-е. почти в 2½ раза меньше. Но я продал с тем чтоб он дал мне одну неделю срока и что если я в течении недели приду выкупить, то он мне отдаст, разумеется с процентом. И представь себе на эти деньги я все-таки отыгрался и сегодня пойду сейчас выкупить часы. За тем у меня останется 16 фридрихсдоров. Я отыграл их тем, что переломил себя вчера и решительно не давал себе увлекаться. Это дает мне некоторую надежду. Но боюсь, боюсь. Что-то скажет сегоднишний день. Одним словом, завтра скажу тебе какое-нибудь верное слово.

И так, простишь-ли ты меня за все это. О, Аня! Перетерпим это время и может-быть потом будет лучше. Не мучайся очень обо мне, не тоскуй. Главное не тоскуй и будь здорова: Ведь во всяком-же случае я очень скоро возвращусь. А там мы вечно с тобой. Эта разлука минутная, даже полезна для нашего счастья. Она много много дала сознания. — Пиши мне побольше подробностей о себе, не пропускай ничего. Если нездорова, не скрывай и напиши это. Я здесь здоров совершенно. Вчера была прелестная погода, сегодня тоже недурна, кажется. Вчера было воскресенье, и все эти Гомбургские немцы с женами, [которые все] явились после обеда в воксал. Обыкновенно по будням играют иностранцы, и давки нет. А тут давка, духота, толкотня, грубость. Ах какие подлые эти немцы. Прощай Аня, прощай радость моя, будь весела и счастлива. Люби меня. До завтра. Обнимаю тебя крепко, крепко. Люблю беспредельно, твой весь, до последней капли

Ф. Достоевский.

Завтра напишу непременно.

На 1-й странице приписка:

Р. S. Ради бога, Аня, не высылай мне сюда никаких писем, ничего не может быть такого особенно важного тем более из Москвы. Пусть подождет. А то я могу выехать отсюда каждый день и с письмом расстренемся.

Hombourg

Вторник 21 мая [1867],

10 часов утра.

Милый мой ангел, вчера я испытал ужасное мучение: иду, как кончил к тебе письмо, на почту и вдруг мне отвечают, что нет от тебя письма. У меня ноги подкосились, не поверил. Бог знает, что мне приходило в голову, и клянусь тебе, что более мучения и страху я никогда не испытывал. Мне все приходило в голову, что ты больна умираешь. С час я ходил по саду, весь дрожа; наконец пошел на рулетку и все проиграл. Руки у меня дрожали, мысли терялись и даже проигрывая почти как-то рад был, говорил: пусть, пусть. Наконец, весь проигравшись (а [мне] меня это даже и не поразило в ту минуту) ходил часа два в парке, бог знает куда зашел; я понимал всю мою беспомощность; решил что если завтра, т.-е. сегодня, не будет от тебя письма, то ехать к тебе немедленно. А с чем? Тут я воротился и пошел опять заложить часы, (которые по дороге на почту успел выкупить), заложил тому-же, как и третьего дня, и вдруг мне мелькнула мысль: что ведь ты, в сущности, и не могла мне написать, т.-е. прислать письмо к понедельнику. В Субботу ты получила мое первое письмо, отвечала мне тут же на почте, затем уж в субботу и не писала более, потому что уж отвечала утром на почте (два лоскуточка). Поэтому в Воскресенье и не послала мне письма; в Воскресенье-же получив мое письмо (второе) отвечала мне в тот-же день и могла послать только стало-быть в Понедельник, а след. раньше Вторника (т.-е. сегодня) я и не могу получить. Все это стало для меня наконец ясно, и поверишь-ли, поверишь-ли — я точно