Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин Страница 17

– Запомните, бойцы, – сказал он, и его голос был непривычно размеренным, – если услышали звук реактивного снаряда, который летит в вашу сторону, то бояться уже смысла никакого нет, – в его словах была горькая, но неоспоримая истина, которую постигают лишь на войне.

– Отведите кто-то этих «охранников» поесть, – скомандовал я, – а остальные – берите вещи и пойдем расселяться.

Все взяли свои рюкзаки. Среди нас нашлись те, кто с пониманием отвел побледневших бойцов в столовую, где Ивановна, я был уверен, накроет им стол и успокоит, наполнив чашку горячим чаем. Мы же, оставшиеся, двинулись вслед за ТТ к домикам, что стояли за медсанчастью. Свежесть сменилась холодным ветром. Вдалеке виднелись старые, посеревшие от времени стены.

Я посмотрел на небо. Тучи все еще висели низко, обещая дождь. Но где-то сквозь серую пелену пробивался луч солнца, освещая узкую дорожку, по которой мы шли. И в этом луче, в запахах гари и свежего снега, в отголосках далеких взрывов, в лицах моих товарищей я видел новую реальность. Реальность, где каждое мгновение могло стать последним, но где, как это ни парадоксально, прорастали надежда, братство и безмерное мужество. Это была война, а мы стали ее частью. И теперь нам предстояло жить в ней, учиться в ней и, несомненно, победить. Или, на худой конец, погибнуть, как те, кому Багира подписывала «похоронки» в душном кабинете. Но пока что мы шли вперед, с каждым шагом становясь неотъемлемой частью Штрафбата и его обитателей. И в этом была своя правда – правда выбора, правда пути.

Харько́в

Домики, любезно предоставленные «хозяевами» этой земли, оказались не просто строениями. Это были живые раны, рубцы на теле войны. Одноэтажные, неказистые, из потемневшего от времени дерева, размером пять на пять метров каждый. Внутри – тонкая перегородка, делившая пространство на импровизированный предбанник, крошечную комнату и кладовую, где смутно угадывались очертания сломанной армейской утвари. Но главное их достоинство, к нашему нескрываемому восхищению (ибо на войне учишься ценить даже обломки мира), – это самодельные буржуйки. Уродливые металлические ящики, с трубами, косо выведенными наружу через прожженные дыры в крыше, обещающие тепло в промозглые украинские ночи. Возле каждой печурки – по восемь панцирных кроватей. Жесткие сетки, прогнувшиеся под весом сотен тел, знавшие тепло чужих снов и холодок смерти. В них, казалось, витали тени ушедших, отпечаталась боль и усталость. Матрасы, дочерна истертые, с пятнами, которые никто не старался отстирать, завершали картину.

Окон, в привычном понимании, не было. Лишь проемы, завешанные ветхим, прогрызанным временем войлоком. Сквозь него с трудом просачивался призрачный свет дня, словно нехотя проникая в это царство полумрака. И самое главное… самое главное – это запах. Устойчивый, проклятый запах, въевшийся в неотесанные доски стен, в каждую щель, в саму ткань этих домов. Запах крови, гноя и лекарств, сменяющийся запахом пота и страха. Смесь едкой дезинфекции и сладковато-тошнотворного разложения. Это был запах войны. Запах лазарета, который не выветрить ни временем, ни сотнями литров свежей воды. Он жил здесь, напоминал о себе, о хрупкости жизни и неистребимой стойкости духа. Это был дух тех, кто ушел, и тех, кто остался.

Первый домик по негласному договору отошел нам, офицерам. Остальные повзводно быстро наполнялись гомоном голосов, скрипом разворачиваемых пожитков и тяжелыми вздохами усталости. Где-то там, в этой будничной суете, парни располагались, обустраивали свой временный быт. Развешивали нехитрую утварь, раскладывали сбереженные вещи. А мы с Греком, склонившись над кривым столом в нашей «офицерской» – словно над алтарем судьбы – стали чертить схему. Нечто, отдаленно напоминающее штабную карту, но пока лишь в смутных очертаниях будущего сложного опасного пути. Здесь я полностью полагался на него, на его боевой опыт, на его интуицию, на его чутье, которое уже спасло не одну жизнь, поэтому не мне сегодня сомневаться в его решениях.

– С учетом предстоящих задач, – задумчиво бормотал Грек, его палец скользил по листу, словно искал на нем ответы, – нам необходима группа штурмовиков, также группы огневого прикрытия, минометные группы, снайперы, автобаза, группы эвакуации, группы обеспечения, медгруппы… – он поднял взгляд на списки наших добровольцев в своих руках. Лица его не было видно в полумраке, но я чувствовал его усталость. Он тяжело покачал головой. – Да-а-а… – протяжно выдохнул он, и в этом выдохе была вся горечь понимания. – И из кого мне эти группы собирать? Помимо того, что вас приехал некомплект, так еще и из приехавших не то, что воевали, оружие держали в руках единицы.

Я видел его сомнения, его тревогу. В сером свете, проникающем сквозь войлок, его лицо, обычно такое непробиваемое, казалось изможденным, жесткие морщины залегли вокруг глаз, но взгляд оставался стальным, несломленным.

– Грек, – попытался развеять его тяжелые мысли я, подхватывая нить разговора, – но ведь и во время Великой Отечественной шли воевать добровольцами не кадровые военные, а обычные ребята. Из-под плуга, с фабрик – кто откуда. А потом как гнали до Берлина обученную и хорошо подготовленную армию рейха? – я старался говорить убедительно, ибо сам в это верил, всей душой, всем своим существом. – Тут, на мой взгляд, – продолжил я, – важно, что есть сила духа, как у наших дедов. Остальному мы научимся. Нас же перед боем чему-то учить будут? – я вопросительно, с надеждой, взглянул на него.

Грек лишь невнятно буркнул, что «должны». И в этом бурчании было что-то такое, что не внушало никакой уверенности, скорее, наоборот, обнажало пропасть между ожидаемым и действительным. Он по-прежнему смотрел на списки, а его брови сходились на переносице.

Я предложил не ждать чуда, а начать с того, что есть: сформировать офицерский состав из тех, кто имел хоть какой-то опыт, и уже он, под чутким руководством Грека и согласно профессиональным навыкам будущих бойцов, сможет сформировать подобие боевой единицы. На том и порешили, ибо другого выхода не было. Грек снова достал списки с «аналитикой», те самые, что передали особисты, и мы, склонившись над ними, стали изучать кандидатов. Пролистывая данные каждого бойца и приписки особистов, Грек то по-злому ухмылялся, то тяжело вздыхал, словно каждый вздох отнимал у него последние силы. Наконец, он подытожил, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть: «Из той группы, которая сегодня есть, максимум, что можно выжать, это охрана блокпостов, и то, в значительном удалении от противника».

Я взял его списки и тоже стал изучать. Мой взгляд, скользнув по строкам, внезапно остановился на одном имени – Андрей