Бесцеремонная история сюрреализма - Рауль Ванейгем Страница 17

и освободиться от этого тревожного чувства. Они принимали разочарование в себе, со временем переросшее в разочарование в человеке вообще, и в то же время боролись с этим чувством при помощи левых убеждений. Сначала сюрреализм возьмёт на себя задачи левой организации и будет выполнять их вплоть до разрыва с коммунистической партией, затем эта деятельность превратится в пародию, пока, наконец, в 1968 году не утвердится новый леворадикализм.

В идеологии сюрреализма слова «революция» и «любовь» бьют все рекорды по частотности употребления, и, стоит признать, что как бы туманно и абстрактно эти слова ни звучали, в них нет ни следа подлости, ни капли крови – интеллектуальной или какой-либо иной. Усилия Пере и Бретона, направленные на то, чтобы поддерживать идеологию в кристальном, незапятнанном виде (Бретон так любит слово «чистота») выглядят очень трогательно, особенно если принять во внимание, что идеология, пусть даже очищенная от пятен, – сама по себе пятно. В речи Бретона, произнесённой в Барселонском Атенее 17 ноября 1922 года, звучит некая смесь строгости и наивности, которая по сравнению со всеобщим прагматизмом и изворотливостью приобретает поэтичность детских добродетелей (в положительном смысле этого слова, заимствованном у Фурье):

Существует лишь одна вещь, способная помочь нам выбраться – хотя бы на время – из этой чудовищной клетки, в которой мы бьёмся о прутья, и эта вещь – революция: любая, сколь угодно кровопролитная, и к ней я призываю изо всех сил. Дадаизм не взял на себя эту роль – ничего не попишешь, но вы же понимаете, что остальное не имеет значения.

Ещё точнее эту мысль Бретон выразит в «Революции сначала и навсегда» («Сюрреалистическая революция», № 4): «Революционная идея – это самый лучший и самый эффективный способ защиты личности». Такие анархистские взгляды, которым Бретон и Пере будут верны до конца (хотя на практике Бретон от них иногда всё-таки отступал), можно рассматривать как некий элемент «невинности», отдаливший сюрреализм от большевизма и послуживший причиной тому, что весь колоссальный сюрреалистический период будет ассоциироваться с весьма редкой в истории попыткой создания невинной идеологии.

Этим же объясняется и чарующая поэтичность, компенсирующая отсутствие аналитического подхода: «Я вращаюсь в пространстве, где Революция и Любовь единым потоком проливают свет на удивительные горизонты и выступают с потрясающими речами» (Рене Шар, «Сюрреализм на службе революции», № 3).

Понятие революции оказывается до такой степени размыто и неточно, что охватывает, по сути, и мечты о субъективности, и человеческие страсти, и жажду жизни, и неистовство индивидуального сопротивления – всё, что способно противостоять унижению и приёмам бюрократических революций. Но из всего этого в сюрреализм попадают лишь крохи, неизменно мизерные частицы.

Поначалу искренность и гнев ещё берут верх над повышенным вниманием к поэтической образности. В работе «Революция значит Террор» («Сюрреалистическая революция», № 3), Деснос вторит самым заправским анархистам:

А что если начать целенаправленную чистку населения: главы семейств, инициаторы благотворительности (от милосердия одни убытки), кюре и пасторы (уж этих-то я не забуду!), военные, люди, возвращающие найденные на улице кошельки их владельцам, типично корнелевские отцы, многодетные матери, скряги, хранящие деньги в сберегательной кассе (эти ещё хуже капиталистов), все полицейские без разбору, литераторы мужского и женского пола, изобретатели сывороток от эпидемий, «благодетели рода человеческого», сострадающие и требующие сострадания – с каким облегчением я вздохну, когда весь этот сброд, наконец, исчезнет! Все великие Революции построены на признании одного принципа: движущей силой грядущей революции станет принцип полной свободы.

Если в радостной формулировке последнего предложения Деснос ещё защищал настоящую коллективную поэзию от лап большевиков и их государства, завладевшего революцией 1917 года, то в рассуждениях Элюара («Сюрреалистическая революция», 15 июля, 1925) о публичном заявлении группы «Философия», уже появляется двусмысленность:

Оптимизм людей из «Кларте» переливается в позолоте молотов и серпов, сверкая в лучах славы сомнительного режима, который опирается, как и капиталистический строй, на простую и тошнотворную трудовую дисциплину. И по правде говоря, прирождённым революционерам нет дела до того, что классовое неравенство несправедливо.

Сперва критиковать трудовую дисциплину и тотчас же с поразительной узколобостью закрывать глаза на классовую борьбу – теперь становится понятно, как сюрреалистам, которых самые первые, но не самые глупые марксисты держали за шутов, удалось стать прилежными последователями коммунистической партии, а потом и Троцкого, на время приняв их покровительство.

Однако три месяца спустя Элюар несколько продвинулся в своих взглядах и подписал вместе с другими сюрреалистами и участниками группы «Кларте» манифест «Революция сначала и навсегда», гласивший: «Мы не утописты: в этой Революции мы видим явление чисто социальной формы».

Социальная форма в данном случае предусматривает, к сожалению, только форму социального гнёта, соответствующую концепции большевизма. В № 2 «Сюрреализма на службе революции» Бретон заканчивает свою статью о «Взаимоотношениях работника умственного труда и капитала» предмаоистским призывом:

Не следует потакать типично интеллигентским сетованиям, которые – насколько они вообще обоснованы – должны быть не бессмысленными, изолированными выступлениями, а стимулом для всех тех, кто при существующем положении вещей обязан безоговорочно служить благородному делу пролетариата, как своему собственному.

Интеллигенция на службе у народа – эта смягчённая вариация бланкизма до последнего останется одной из самых бестолковых черт сюрреализма. Дадаизм уже доказал врождённую несостоятельность интеллектуалов как таковых, обречённых править мёртвой планетой и издавать не имеющие законной силы указы до тех пор, пока настоящие законы Государства не заставят своих призраков играть роль во всеобщей организации лицемерия и лжи. Отступив от столь радикального подхода, сюрреализм живёт мечтами о культурной революции, параллельной той, рычаг от которой держит в своих руках партия. Скандал с Клозери де Лила предвещает «бурю в стакане мочи», начавшуюся с подачи хунвэйбинов[45]. Надо также признать и кое-какие заслуги левой критики в связи с организацией выставки «Правда о колониях»[46]. Сюрреалисты становятся критическим сознанием коммунистической партии, которой плевать на этих бабочек, заворожено порхающих вокруг огромной мясорубки для пролетариата под названием бюрократический аппарат. В «Самообороне» Бретон пишет:

Поразмыслив, я не нахожу причин умалчивать тот факт, что «Юманите» – наивная, напыщенная, чересчур отупляющая газета, её невозможно читать и она совершенно недостойна роли органа просвещения пролетариата, то есть роли, которую она якобы выполняет.

Далее он добавляет:

Я не могу понять, как на пути восстания может быть правая и левая сторона. <…> Я считаю, что огонь революции разгорается там, где ему вздумается, и что в нынешнюю эпоху ожидания какая-то маленькая группка людей не имеет права указывать, здесь ему гореть или там.

В этих спорах