Ассари для нага - Алиша Михайлова Страница 16

— Вы не понимаете, император. Я уже страдаю так, что ваши пытки покажутся мне милосердием. Я погубила всё. Своими руками.

Она сжала ладони и прижала их к груди.

— Так что делайте, что хотите. Режьте. Ломайте. Я не назову имя.

Кто-то из зала не выдержал:

— Император, она плюёт на ваше милосердие! Казните её!

Я бросила взгляд в толпу. Старейшины перешёптывались, хвосты нервно скользили по камню, один сжал пальцы на рукояти посоха, другой отвёл глаза. И только в дальнем углу, у самой стены, стояла неподвижная фигура. Я не разглядела лица, лишь край тёмного плаща.

Император поднял руку. Стража шагнула к Тайре. Ещё секунда и он произнесёт приказ. Казнь. Пытки. Я не знала, что именно. Но знала одно: действовать нужно было быстро. Если дам ему заговорить, то второго шанса не будет.

Я обернулась.

— Мой император…

В зале наступила мгновенная тишина. Десятки голов повернулись в мою сторону. Я чувствовала их взгляды кожей, удивлённые, настороженные, злые. Хвосты, только что нервно скользившие по камню, замерли. Даже свечи, кажется, перестали трещать.

Тайра подняла голову. Впервые за весь допрос она посмотрела прямо на меня. А я? А я понятия не имела, что делать дальше. Циркачка бы уже ляпнула дерзость и получила бы хвостом по шее. Мия бы болтала без умолку, лишь бы заполнить паузу. Но я теперь Ассари. И Ассари, кажется, должна сказать что-то такое… чего я не знала. Ещё не выучила, не придумала.

В горле стоял ком. Запястье кольнуло знакомой болью, и я сжала кулак, заставляя зуд утихнуть. Но он, как назло, расползался выше, к локтю, горячей пульсирующей волной в такт моей панике. Я сделала вдох. Медленный, глубокий, как когда-то делала на куполе цирка перед прыжком. Тогда мир тоже замирал: внизу задирали головы зрители, где-то у барьера кусал губы Серёжа, а я стояла на краю и считала удары сердца. Раз. Два. Три. Прыжок.

— Ты обещал мне, что я буду присутствовать... — голос дрогнул на первом слове, но дальше окреп. — Ты не обещал, что я буду смотреть на пытку.

В зале послышалось короткое шипение, не то возмущённое, не то предупреждающее. Челюсть на лице Сайхана напряглась, желваки проступили под чешуёй. Хвост его дрогнул и придвинулся ближе, едва заметно, словно отгораживая от всего зала.

— Тайра виновна, — произнёс он. — Она признала это. Ты просишь о снисхождении?

— Я прошу о справедливости.

— Это одно и то же?

— Нет. Снисхождение это когда виновного прощают незаслуженно. Справедливость, когда наказание соразмерно преступлению, — я сама не знала, откуда брались эти слова. — Она передала мне свиток и верила, что помогает. Это ошибка, а не измена. Ты сам сказал, что она приманка. Так используй её как приманку, а не как покойника.

Сайхан молчал. Одна из свечей у трона оплыла, и воск стек на чёрный камень, я видела, как он застывает, капля за каплей. Никто не двигался.

— Ты просишь за неё, — произнёс он наконец. — После всего, что она сделала?

— Она сделала это, потому что ей пообещали помочь мне. Она хотела как лучше, — я выдержала его взгляд. — Я знаю, каково это хотеть как лучше и всё испортить.

Он ничего не ответил. Только взгляд его прожигал меня насквозь. Секунду. Другую. Сайхан выпрямился. Плечи его развернулись, голос зазвучал иначе, громко, официально, на весь зал:

— Тайра из Дома Ши-Ассан, — произнёс он громко. — За передачу фальшивого свитка и сокрытие имени заговорщика ты ссылаешься в храм на южной границе. Без права возврата, титула и имени рода. Твоя чешуя останется при тебе, но твоя жизнь отныне принадлежит храму.

Он помолчал и добавил, тише, но так, что услышали все:

— Твою жизнь сохранила та, ради которой ты якобы старалась. Ассари просила за тебя. Помни об этом.

Тайра подняла на меня глаза. Ладони её всё ещё были прижаты к груди, она так и не опустила их с тех пор, как сжала в кулаки у сердца. Из этого положения она и поклонилась, низко, до самого пола. Хвост её дрожал.

Стража взяла её под руки и повела к выходу. Я провожала её взглядом, не в силах оторваться, и только когда тяжёлые створки сомкнулись за её спиной, выдохнула.

Получилось. Он услышал. Сделал по-моему.

По рядам пробежал шорох, чешуя о камень, сдержанное шипение, скрип посоха под пальцами жреца. Старейшины переглядывались. Никто не произнёс ни слова, но в воздухе звенело напряжение.

Сайхан поднялся с трона.

— Совет окончен.

Он выдержал паузу, ровно столько, чтобы зал вновь погрузился в тишину, и добавил, не меняя тона, как будто это было частью приговора:

— В честь появления Ассари, — произнёс он. — Той, что сегодня доказала своё право стоять рядом с троном, гарем распускается.

Сердце пропустило удар. Кровь прилила к лицу, я почувствовала, как запылали щёки. Я почти забыла о его обещании. Столько всего случилось: ритуал, Тайра, допрос. А он…

— Все наложницы получают свободу и пожизненное содержание. Исключение Зарина из Дома Ши-Каэн. За попытку опозорить госпожу она ответит перед законом.

По залу пополз шёпот:

— Гарем… распустить гарем…

— Ради неё?..

— Этого не может быть…

Хвосты снова забили по камню, тревожно, рвано. Капюшоны колыхнулись, когда наги повернули головы друг к другу, переглядываясь, выискивая того, кто скажет это первым. Из ряда выдвинулся советник, тот, что требовал казни. Хвост его хлестнул по чёрному камню, капюшон раздулся, приподнялся.

— Император, это нарушает Закон Предков! Гарем существовал испокон веков, вы не можете просто так…

Сайхан повернул голову. Одно движение и советник осёкся. Я увидела, как чешуя на его шее сжалась, прижалась к телу.

— Я не могу? — переспросил Сайхан.

Голос его прозвучал негромко. Но с моим телом что-то случилось, мышцы шеи напряглись сами собой, подбородок дрогнул, потянулся вниз. Какой-то древний инстинкт внутри меня требовал подчиниться... Я заставила себя замереть. Не склонилась, чувствуя, как от напряжения по виску катится капелька пота.

А вот советник осёл на хвосте, втягивая голову в плечи.

— На место, — произнёс Сайхан.

Слово упало как приказ. Советник отступил обратно в ряд, быстро, не разворачиваясь, словно втянулся в толпу. Никто больше не произнёс ни звука. Капюшоны опустились. Хвосты перестали хлестать по камню и замерли, вжавшись в пол. Один за другим они склоняли головы, будто признавая: он император, он