Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута Страница 12

Говорю же, тут ни у кого таких нет. Тут, куда ни плюнь, все только с добром. А что это добро так и норовит поперек горла стать, это уже детали. Но спорить я не стал, махнул рукой и сказал:

— И вправду. Я жив. Вроде как цел. Даже отпустить завтра обещались. Но больше так не делай.

Евгений выдохнул, кажется, с облегчением.

— Не буду. Да и не понадобится. Самое сложное — проложить тропу. А когда она уже есть, то остаётся лишь пользоваться. Выйти на ту сторону можно будет усилием воли.

Вопрос, моей ли. Что-то, наверное, проклятье, подсказывало, что не только моей.

— Но я не думаю, что Василий станет рисковать своим сыном.

Я бы не был так уверен. Но всё одно кивнул. К чему спорить? Мы вот диалог выстраиваем. Пытаемся.

— Он бы и сейчас не стал, но ты же понимаешь, в каком он оказался положении. Ему нужно было поговорить с тобой. И сделать это в безопасном месте, в таком, где никто не помешает беседе и не подслушает.

Даже сам Евгений? Но скепсис я оставил при себе, кивнул и сказал:

— Понимаю.

А и вправду понимаю. Там, в межмирье, тихо и безлюдно. И вправду, никто не помешает, никто не подслушает. И деваться мне от собеседника тоже некуда.

Евгений снова осклабился.

— Я рад. Василий много о тебе рассказывал.

Ложь. Но звучит так искренне, что прямо хочется верить.

— Он сильно переживал, когда узнал, что ты исчез…

— А о других не переживал?

— Понимаю. Ты на него обижен. Даже где-то ревнуешь, — Евгений кивнул и рожу скроил участливую. — Он ведь так и не женился на твоей матери. И тебя не признал. К сожалению, обстоятельства его жизни не позволяли обзавестись настоящей семьёй. Но он всегда вспоминал о тебе с особым теплом. Другие его дети… Василий почти их и не знал.

А Савку, значит, знал?

Хотя, кажется, понимаю, к чему эта задушевная беседа. Голос у Евгения вкрадчивый, такой ласковый и одновременно с этим тягучий, что мёд. Его хочется слушать.

И верить всему, что сказано.

Мозги правят?

А логично. Сперва папенька кнутом махнул, а теперь Женечка с пряником явился. Теоретическим. Или не совсем, чтобы пряником, но лишь обещанием его.

— Они принадлежали роду Громовых, а не ему. И воспитывали их именно в преданности роду. Василий не имел возможностей повлиять на процесс…

Поёт, как по писанному.

— Ты — другое дело. Он полюбил твою мать…

Слушаю.

Киваю. Только медовый голос этот уже не действует. Он ластится, обнимает, оседая на коже сладкой патокой. Но тени с радостью её тянут внутрь. Я же слушаю превнимательно и наблюдаю за менталистом, который от натуги побелел, а на лбу испарина проступила. Значит, эта песня ему дорого обходится.

— Ты его настоящий наследник. Не по праву рождения, но по духу, по силе. И когда он вернётся, Громовы обретут славу и силу, которой никогда прежде не обладали. И власть небывалую.

Рот приоткрыть.

Глаза в глаза вперить, в эти вот стеклянные, и смотреть внимательно, не моргая. Евгений прямо выдохнул с облегчением. И с новым энтузиазмом пошёл по ушам ездить.

Про папеньку рассказывать, страдавшего в разлуке.

Скитавшегося.

Разочаровавшегося во всём. Осознавшего, сколь многое для него значит семья. Про то, как он издали, не смея приблизиться, наблюдал за мной. Как гордится успехами и желает поскорей прижать к отеческой груди. Прям ещё немного и разрыдаюсь от умиления.

И да, на слезу прилично так прошибает. Я даже носом шмыгнул, чтоб не разочаровывать человека-то. И Евгений с облегчением кивнул. Ага. Значит, это часть процесса внушения. Любовь к папеньке, точнее желание эту любовь заслужить.

А ведь с настоящим ребенком, тем более Савкой, могло бы и сработать.

К счастью, я не ребенок.

— Жрать? — деловито поинтересовалась Тьма, втянув липкую силу. И Призрак молча присоединился к просьбе. Менталист сидел рядом, такой близкий, доступный и сладкий в их понимании.

— Нет. Пока нет. Хотя… погоди. А ты можешь, допустим, не сразу его целиком, а вот тихонечко силу потянуть? Как это мелкие твари делают? Главное, незаметно.

Он и так вон умотался, а мы ещё больше умотаем. Пусть решит, что перенапрягся, со мной работая.

Тьма заворчала, но, кажется, согласилась. И тёмное облако тумана растеклось под ногами Евгения, обняло эти ноги и протянулось в штанины, спеша добраться до кожи.

Вот так.

Будет знать, как детей травить.

Кстати, а сегодня зелёного целительского марева вокруг фигуры не наблюдалось. И это тоже интересно.

— Слушай, — я воспользовался паузой — Евгений, кажется, устал трепаться, и сел. — А как ты это делаешь?

— Что именно?

— Внушение. В прошлый раз я видел в тебе целителя. Теперь ты скорее больной… вон, белый весь.

Интересно, кстати, это его истинный облик или как?

— Умения, Савелий, — он приосанился. — Тренировки и способность чувствовать других людей. Не обязательно внушать картинку, как это проповедуют классические учебники. Нет. Это тяжело, затратно и высок риск, что картинка вызовет у объекта отторжение. Всегда можно действовать проще. К примеру, задать разуму нужное направление, так, чтобы он сам увидел желаемое.

— Халат? Халаты носят целители.

— Именно! Василий говорил, что ты умён! И я вижу, что он был прав. Если надеть халат, то люди увидят целителя. В головах многих именно целители носят халаты. И мне останется лишь внушить, что это знакомый им целитель. А дальше они сами всё сделают. Никакого принуждения.

А сила?

Я ведь и марево силы видел. Спросить? Или нет, пожалуй, не стоит. Чем меньше эта заразина обо мне знает, тем сложнее ему воздействовать. Скорее всего, та же игра разума. Я знал, что целители зелёным светятся, вот и увидел, что хотел.

Евгений же растянул губы в улыбке.

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания. И что ты согласился нам помочь…

— Ага, — я демонстративно потёр грудь. — Согласишься тут… с проклятьем-то. Между прочим, если он меня любит, то зачем проклятье⁈

Прозвучало именно так, как должно — с немалой обидой в голосе. Очень даже искренней, потому что это обидно, когда твой папенька — редкостный мудак.

— К сожалению, пережитые невзгоды сделали моего друга недоверчивым, — Евгений развёл руками. — Он ведь не знал,