Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 - Юрий Розин Страница 10

— У вас всегда так? — спросил он, обозревая стол.

— Это Сема еще сдерживается, — сказала Варя.

— Я не сдерживаюсь, я соизмеряю, — отозвался Сема от печи и поставил на стол кастрюлю, которую следовало бы соизмерить с ротой.

Жаров ел именно так, как человек, у которого дома никто не готовит: молча, сосредоточенно и с накопившейся благодарностью.

— Я к вам с постом еще зайду, — пообещал он между делом. — Проверить.

За столом было тесно: локоть к локтю, и передай масло, и куда ты столько кладешь, и Семин голос поверх всех. Я смотрел на это и ел, и слушал, и думал, что тесно — это неправильное слово. Полно. Вот правильное.

[Полный дом, милый.]

Голос у Лавки был теплее печки, и она, очевидно, думала о том же, о чем думал я.

[Я об этом мечтала знаешь сколько? Все спальни заняты. Все стулья заняты. Кухня не справляется!]

— Кухня справляется! — возмутился Сема, которому она, очевидно, сказала то же самое.

— С чем справляется? — не понял Жаров.

— Со всем, — хором ответили Ася и Варя.

Ася поставила чашку, оглядела стол, всех нас в тесноте и сказала то, что, наверное, вертелось у каждого:

— Смешно выходит. Получается, в чем-то спасибо господам столичным: без них Варя бы еще год стеснялась переехать.

— Это Петя виноват, что меня так долго не звал! — начала Варя, покраснела и уткнулась в кофе.

Смеялись все, кроме меня: мне было нельзя. Я улыбался с закрытым ртом и берег ребро, и Жаров, глядя на меня, зачем-то делал то же самое.

* * *

Стройка началась на рассвете, вся сразу, как по команде. Собственно, скорее всего по команде она и началась.

Я проснулся от грохота: на выкупленных домах, на всех разом, вставали леса. К полудню улицу с двух сторон перегородили щитами с надписью «Проход закрыт, ведутся работы», у третьего подхода развезли телегами грязь, и лавка оказалась внутри кольца оцепления. Вот зачем скупали улицу. Чтобы не появилось возмущений у владельцев.

Рабочие были обычные, из артелей: им платили, они стучали. Один, помоложе, каждое утро здоровался со мной через щит, воровато оглянувшись на десятника. Злиться на них было не за что, и мстить не за что, так что я запретил себе и остальным даже это маленькое удовольствие.

Клиентов стало можно считать по пальцам. Прорвавшийся к нам в среду господин отряхивал брюки от известки и высказывался минут пять, не повторяясь:

— Это не улица, это фортификация! Щиты! Обход в три квартала! Там доски через грязь, и по доскам очередь, потому что доска одна! Я к вам, Петр Алексеевич, как в крепость прорывался!

— Осадное положение, оно самое, — подтвердил я. — Чаю?

— Чаю, — сдался он.

Купил он в итоге на двести рублей, а высказался на всю тысячу.

Тонкую работу пришлось перенести на ночь: с рассвета до темноты дом дрожал от ударов, и держать резец ровно было невозможно, даже несмотря на то что Лавка частично глушила грохот и вибрации. Но ночь есть ночь: я стал спать в лучшем случае по пять часов в сутки, да и то по частям.

В середине октября я сел считать убытки.

[Выручка четверть от сентябрьской, милый. Постоянные еще ходят, но случайных нет совсем. Запасов и денег хватит до зимы. Дальше…]

— Дальше придется просто распродавать товары по дешевке, лишь бы был оборот.

[Я не хочу распродажу. Мы столько эти товары собирали!.. ]

— Я тоже не хочу. Значит, до распродажи надо успеть что-то поменять.

Самое паршивое в этой арифметике было не в цифрах. В прежних моих войнах я знал, куда бить в ответ: Виктора, Савельева. А эти двое уехали в столицу сразу после ужина, и с тех пор меня били исключительно их руки: наемные, купленные, подставные.

Рук было много, хозяева далеко. А вся моя сила была здесь, в этом городе.

[Мы обороняемся, милый.]

— Я так не привык. И привыкать не собираюсь.

[У тебя уже есть мысль ? ]

— Есть. Сырая. Дозреет, скажу тебе первой.

[Уж пожалуйста.]

Но прежде чем я что-либо решил, привалило еще плохих новостей.

Варя вернулась с работы в четверг, раньше времени, и по ее лицу я все понял еще до первого слова.

— Меня сократили. — Она положила на прилавок папку со своими эскизами. — За неделю у Щербатова отозвали три контракта. Торговый дом, ювелиры и мебельные. Все три заказчика извинялись. У всех троих «изменились обстоятельства». Щербатов вызвал меня первой, потому что все уже понимают, из-за кого это, хотя никто не говорит вслух. Щербаков тоже извинялся. Чуть не плакал.

— А ты?

— А я его утешала. — Она усмехнулась криво. — Смешно. Меня увольняют, я же и утешаю.

Вечером того же дня с теми же новостями пришла Азалия: у музея внезапно кончились попечительские деньги на ее зал, выставку свернули, хранителя-консультанта поблагодарили за труды в выражениях, к которым не подкопаешься.

— Формулировка безупречная, — сказала Ася с холодным восхищением, изучая официальную бумагу. — «В связи с изменением концепции экспозиционной политики». Я бы сама лучше не написала. Чувствуется рука.

А в субботу приехал Николай. И первое, что я увидел в окно: он вышел из экипажа не один. С ним были двое сопровождающих, спокойных и незаметных, встали у дверей снаружи, рядом со стражниками от Жарова.

— Охрана, — сказал он, перехватив мой взгляд, и поставил на прилавок ящик вина. — Не смотри так. Им, кстати, выносить ничего не надо, не положено на службе. И да, я теперь езжу с охраной. А это, кстати, вам, за счет тех, кто пытался меня нагнуть.

Гнули его всерьез. Двум его виноторговцам перекрыли поставки, арендодателю «Черного льва» сделали предложение о продаже здания, щедрое: от таких не отказываются.

— И что арендодатель?

— Отказался. — Николай усмехнулся. — Потому что за час до их визита здание купил я. Не планировал, но пришлось: недвижимость нынче дорожает, ты заметил?

Он рассказывал легко, со вкусом, но я видел то, что под легкостью: усталость и настороженность человека, который держит удар не первую неделю. Он не был беззаботен. Он именно держался, всерьез, с расчетом каждого шага. Но держался так, что