Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Денис Старый, Валерий Гуров

Солдат Отечества. 1812

Глава 1

Восточнее местечка Мир, белорусские земли

30 июня 1812 года

Сука! Как же больно!

Ощущение было такое, словно в череп вколачивают раскалённый кровельный гвоздь. Причём тупой шляпкой вперёд — чтобы входил медленнее.

Тело сковало жесточайшим спазмом. Я не мог застонать или пошевелиться, ограничиваясь лишь мелкой мышечной дрожью. Впрочем, если есть боль и судороги, значит, я ещё не окончательно перешёл в разряд «двухсотых». Оптимистично.

В покое терпеть всё это было бы, наверное, легче. Но меня везли. И явно не в машине скорой помощи.

Телега — теперь уже не было никаких сомнений, что это именно нерессорная колымага, — плясала на ухабах, подбрасывая моё болезненное тело, вытрясая остатки души. Сознание понемногу возвращалось, хотя самые невероятные мысли я пока гнал прочь.

И всё же… Я точно не на реконструкции битвы на Березине в ноябре 2026 года, где, как я осознаю, находился ещё минуту назад. Я не «на нуле», не на войне, с которой вернулся два месяца назад и устроился инструктором… Офицером запаса я себя пока ещё не чувствовал. Война закончилась для меня только на бумаге: днём я учил других, а ночью по привычке просыпался от каждого резкого звука. Где я? Это сон?

Когда первобытная боль чуть притупилась, пропуская вперёд другие чувства, на меня обрушился запах. Вернее, смрад. Ароматы такие, что только на войне и встретишь, не факт, что на современной. Конский пот, едкий и густой. Что за война такая на конях? К нему примешивались человеческий пот, дерьмо и пороховая гарь.

А следом в нос ударил тяжёлый, сладковатый душок гниющей плоти. Так пахнет рана под нестираной корпией. Судя по характерному смраду, в соседях по этой повозке у меня ехал уже вполне остывший труп. Жара… и что с трупом будет, не хочется и думать.

Тело «соседа» то и дело, на ухабах и ямах, заваливалось на меня, добавляя новых красок и без того богатой палитре ощущений. Сочувствовать покойнику в такие минуты получалось плохо.

Последнее, что я помнил, — выстрел из французского карабина 1812 года на реконструкции битвы на Березине, где окончательно разгромили армию Наполеона, с которой он вторгался в Россию. Как в карабине, должным быть холощеным оказался настоящий заряд?

Версия с идиотским розыгрышем умерла сразу: друзья-реконструкторы могли засунуть меня в телегу, но настоящий труп ради исторической достоверности искать бы не стали.

Сверху нещадно палило солнце. Градусов тридцать в тени, не меньше.

А ведь ноябрь… Ноябрь! Должен быть, с первым снегом, который только припорошил землю. А тут солнце. И что думать?

Я физически ощущал, как по лицу и груди, словно с тающего ледника, скатываются тяжёлые капли пота.

Минута… другая…

«Да уберите вы эту соломинку!» — подумал я, но вслух пока даже не пытался произнести слов.

Жёсткая колючая соломина лезла прямо в ноздрю и воняла потом с навозом. Я с огромным усилием отвернул голову, получил десяток новых уколов в щёку и ухо, зато почувствовал, что снова могу управлять телом. Боль понемногу отступала.

И вот уже сквозь звон в ушах начал пробиваться внешний фон: всхрапывали кони, скрипели несмазанные оси, монотонно шаркали по пыли десятки ног, кто-то глухо матерился. Как-то необычно, Бога часто вспоминали.

Рядом была река. Пахло тиной, над водой кричали чайки-рыболовы.

— Вот же… отступаем! Как же можно? Встали бы да побили супостата… Едрит его в душу мать, от Антихриста бегаем! — услышал я рядом с собой.

— Дай святой водой не окатишь, кабы Черт хварнцузский не здох, — сказал еще некто, явно молодой.

— А ну, Ванька, Господа не хули, а душу береги, — поучительный тон явно пожилого мужика звучал чуть ли не в самое ухо. — А еще погоним ворога, помяните слово мое.

Кто-то шёл в рядом, вровень с телегой.

Какого чёрта происходит? Я что, в сорок первый год провалился? Немцы прут, а наши мелкими группами выходят из окружения? Или… Я гнал прочь невозможную догадку, но с каждым скрипом колёс она становилась всё правдоподобнее.

Рефлексы сработали быстрее сознания. Рука дёрнулась к груди, ища привычную тактическую разгрузку-жилетку.

Пальцы слепо пошарили по груди, но вместо нейлона, кармашков и липучек наткнулись на грубое, толстое сукно, расшитое какими-то жёсткими шнурами. От ткани прямо под пальцами отваливались сухие комья грязи. Разгрузки не было. Только тяжёлый шерстяной мундир. В тридцатиградусную жару.

Никак добить меня решили. Так и здоровый скопытится. Почувствовал мокроту везде… Рубаха, а она вроде бы тоже была на мне, неприятно прилипала к спине.

— Хр… — прохрипел я, чуть поворачиваясь, а то на ухабе соседний труп так кочнуло, что я оказала глаза в глаза с ним.

Мало приятного.

— Платон! Никак, очнулси? — раздалось над самым ухом.

Голос был хриплый, старческий, уставший, но до того радостный и громкий, что от этого неожиданного крика в моей многострадальной голове снова зазвенели колокола. Хотя, наверное, если бы рядом, под ухом, передвигались муравьи, то я мог слышать их

Рядом с телегой, мерно вышагивая в такт скрипучим колёсам, шёл усатый солдат с перепачканным сажей лицом.

«Потапыч», — внезапно всплыло в мозгу.

Имя выстрелило откуда-то из подсознания. Следом вспыхнули чужие, но почему-то знакомые образы.

Вот я, или он… тут непросто уже разобраться, — а рядом со мной, старый, тёртый жизнью и шпицрутенами фельдфебель. Потапыч встретил прежнего Платона, то есть меня, прошлой осенью, когда меня пригнали в полк вместе с очередной партией рекрутов. Нет… он меня нашел, нас что-то связывает… крестный? Друг отца?

Учебную палку старик жалел редко, но может и благодаря ем умею читать, быстро считаю и схватываю приказ с одного раза. Нет, не я… я же и без того два высших образования успел получить. А Потапыч учил основам службы — наматывать портянки, а это что-то сакральное, интимное для солдата, беречь ноги на марше, заряжать штуцер под огнём и не терять голову, когда люди рядом теряли свои.

«Кто у нас батюшка?» — мысленно спросил я у… ничто.

Но даже боль отошла, неудобства, это было словно бы какой квест: «Познай себя».

Афанасий Белавин наш батюшка. Крепостной конюх в имении какого-то Сергея Петровича. А потом как-то в рекруты попал Читать меня научил приходской дьячок при полку — за мешок овса, который отец тайком вынес из полковой конюшни. Видимо, что не один. Спасибо батюшке… Хотя воровать — грех. Это коррупция, получается, в