Измена. Мелодия развода - Галина Колоскова Страница 7

Я замираю, не веря своим ушам.

– Ты предлагаешь… мне? – переспрашиваю я, и голос срывается. – Андрей, я не играла серьёзно много лет. Я… я не смогу.

– Сможешь, – говорит он с такой непоколебимой уверенностью, что мне хочется в это поверить. – Музыкальный талант – как езда на велосипеде. Не пропадает и не забывается. Тем более такой, как у тебя.

Он смотрит на меня с улыбкой. В синих глазах нет жалости, там вызов. Вера в меня.

– Репетиция завтра в десять. Вот адрес. Обязательно приходи. Не бойся. Я буду рядом. Просто попробуй.

Он вкладывает в мои дрожащие пальцы визитку студии.

Не знаю, что сказать от волнения. Стою, не в силах пошевелиться, сжимая в руке маленький кусочек картона. Он мой счастливый пропуск в другую жизнь. В жизнь, которую я когда-то променяла на ложную идиллию семейного счастья.

Выхожу на улицу. Поднимаю лицо к ночному небу. Холодный воздух обжигает щеки. Я сжимаю визитку так сильно, что она впивается в ладонь.

– Просто попробуй, – повторяю слова Андрея шёпотом.

И впервые за долгое время во мне просыпается не боль, а нечто похожее на надежду. И страх. Страх перед шансом, который боюсь упустить.

Глава 5

Я стою перед дверью студии Андрея с визиткой в руке. Десять утра. Я пришла на пятнадцать минут раньше, как в старые времена, когда каждая минута репетиции была на вес золота. Сердце колотится где-то в горле, сжимая его в тиски.

– Вперёд, – приказываю я дрожащим коленям, но ноги не слушаются. – Он поверил в тебя. Нельзя его подвести.

Делаю глубокий вдох, выдыхаю всю неуверенность и толкаю тяжёлую дверь.

Студия встречает меня знакомым гулом – тишиной. Особенной, акустической, готовой впитать в себя любые звуки. В центре – рояль. Не мой родной «Стейнвей», а другой, но не менее величественный. Андрей уже там. Он стоит у окна, пьёт кофе из большой кружки. Увидев меня, улыбается ободряющей улыбкой, спасшей от трусости в прошлый раз.

– Входи-входи, Ариана! Не стесняйся. Это теперь и твоя территория.

– Здравствуй, Андрей. Спасибо, что позвал, – мой голос звучит неестественно тихо.

– Не за что. Спасибо, что пришла. Вот, – покончив с ответной любезностью, он указывает на пюпитр с нотами. – Рахманинов. Второй концерт. Тот самый, для твоего благотворительного вечера. Думаю, мы сможем подготовить первую часть. Как тебе идея?

Андрей запомнил всё, что я говорила. Сердце замирает. Именно его я хотела играть. Музыку, которую Константин назвал ненужной.

– Идея… прекрасная, – выдавливаю я, до сих пор не веря в счастливое случившееся.

Я сажусь за рояль. Медленно, будто подхожу к краю обрыва, поднимаю крышку. Клавиши смотрят на меня, как строгие судьи. Руки холодные, словно чужие. Пытаюсь взять первый аккорд – пальцы предательски дрожат. Звук получается сдавленным, робким.

– Ничего, разомнёмся, – спокойно говорит Андрей. Он не садится рядом, не заглядывает в ноты через плечо. Он отходит к дирижёрскому пульту и смотрит на меня. Ждёт.

Я начинаю с лёгкого. С самых простых гамм. Но в голове у меня не музыка, а голос. Костин пренебрежительный тон.

«Я устал от твоих вечных сонат… Мне с ней просто…»

Снова сбиваюсь. Останавливаюсь. Глубоко вздыхаю.

– Прости…

– Не извиняйся, – мягко просит Андрей. – Музыка не терпит извинений. Она любит правду. Сыграй свою боль, Ариана. Сыграй свою злость. Не бойся.

Его слова будто снимают замок внутри меня. Я закрываю глаза. Снова кладу пальцы на клавиши. И представляю его лицо. Её наглый смех. Слова дочери. И с силой обрушиваю всю эту боль на клавиши.

Это не музыка. Это какофония. Громкая, яростная, диссонирующая. Я играю, пока пальцы не начинают ныть, а в груди не остаётся воздуха. Останавливаюсь, тяжело дыша.

Открываю глаза. Ожидаю увидеть на его лице ужас или разочарование.

Но он смотрит на меня с пониманием.

– Вот. Теперь мы можем начать. Теперь ты здесь. Вся.

И мы начинаем. Сначала по нотам, медленно, аккорд за аккордом. Он не дирижирует мной. Он слушает. Иногда говорит: «Здесь можно дать больше воздуха». Или: «Эта фраза должна плакать, а не кричать». Он не командует. Он направляет. Доверяет моему чувству музыки. И вслед за ним я тоже постепенно начинаю доверять себе.

С этого дня моя жизнь обретает новый, сумасшедший ритм. Я живу между студией Андрея, своим домом и кабинетом психолога.

Я записалась к психологу после третьей репетиции. Когда опять разрыдалась, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Доктор Ирина, женщина со спокойными глазами, учит меня дышать. Учит отделять свою боль от своей сути.

– Кто вы, Ариана, без приставки «чья-то жена» и «чья-то мать»? – спрашивает она на одной из сессий.

Я молчу, потому что не знаю ответа.

– Я… я была пианисткой, – наконец говорю я.

– Были? – мягко переспрашивает она.

– И есть. Я – пианистка.

Впервые за долгое время говорю это без стыда, без тени сомнения.

Я возвращаюсь домой после наших сеансов опустошённой, но с чистой душой. Без ненависти к себе. И сразу сажусь за рояль. Теперь мой «Стейнвей» – не молчаливый упрёк, а мой союзник. Моя терапия. Моя исповедь. Я играю до изнеможения, пока боль не превращается в силу, а слёзы – в энергию.

Внутреннее содержание требует поменяться снаружи. Однажды прохожу мимо зеркала и останавливаюсь. Смотрю на свою стрижку – практичную, «удобную для быта», как говорил Константин. На бесформенный домашний костюм.

– Нет, – говорю своему отражению. – С меня хватит!

Я еду в салон. К моему старому мастеру. Она долго смотрит на меня, не в силах убрать из взгляда ужас с жалостью. Не обижаюсь. Прошу:

– Галина, сделай стрижку так, как ты считаешь нужным. Но чтобы я посмотрела и увидела… себя. Прежнюю. Ты помнишь, какой я была пять лет назад.

Она молча кивает и начинает творить.

Через три часа я смотрю в зеркало и не верю своим глазам. Мои тёмные волосы, всегда собранные в хвост, теперь лежат каскадом пышных, блестящих волн, обрамляя лицо и скрывая худобу. Они дышат жизнью.

– Мамочки!.. – только и могу я выдохнуть.

– Ариана, ты потрясающе выглядишь! – восхищается мастер. – Самое главное – в глазах появился блеск с жаждой к жизни. Ты всегда была очень красивой.

Как не хватало мне такой похвалы. Когда муж в последний раз