После развода. Не зови, не вернусь - Галина Колоскова Страница 5

Он кладёт трубку. Я вскакиваю. Голова кружится. Что я делаю? Еду к незнакомому мужчине в горы? Это безумие. Но разве то, что происходило раньше — не большее безумие? Я натягиваю джинсы и первый попавшийся свитер — белый, кашемировый, невероятно дорогой и абсолютно непрактичный. Беру сумку, набиваю её наугад: косметичка, телефон, зарядка. И конверт. Я запихиваю его на самое дно, как улику.

Данила терпеливо ждёт, как и сказал. Стоит, прислонившись к видавшей виды «Ниве» и курит. Видит меня — кивает, бросает окурок в сугроб и открывает пассажирскую дверь.

— Запрыгивайте.

Машина пахнет сеном, собакой и чем-то металлическим. Старым, добротным железом. Он трогается. Мы выезжаем за территорию курорта. Сначала ещё есть асфальт, потом — щебёнка, а потом начинается настоящая горная дорога, узкая, петляющая над пропастью. Я молчу, сжимая здоровой рукой ремень безопасности. Он тоже молчит. Но это не неловкое молчание. Оно… наполненное. Звуками мотора, скрипом снега под колёсами, криками каких-то птиц.

И постепенно гламурный мирок остаётся позади. Рестораны, бутики, подъёмники — всё это съёживается в яркую точку внизу. А вокруг нас вырастают настоящие горы. Суровые, молчаливые, покрытые тёмными елями и шапками снега. Воздух врывается в приоткрытое окно — холодный, колючий, пахнущий хвоей и ледниковой свежестью. Я делаю глубокий вдох. Первый по-настоящему глубокий вдох за много дней.

— Куда мы едем? — спрашиваю, наконец.

— Домой, — просто отвечает он. — К родителям. И на сыроварню.

Через час мы въезжаем в село. Деревянные дома, дым из труб, дети на санках, огромные лохматые собаки, лениво поднимающие головы при виде машины. Здесь нет гирлянд. Только кое-где в окнах горят лампочки. И тишина. Та самая, глубокая, горная тишина, которую не перебить музыкой.

Он останавливается у двухэтажного дома с резными наличниками. На крыльце уже стоят двое — пожилые мужчина и женщина, в овчинных тёплых дублёнках и валенках. Морщинистые лица добрые, спокойные. Как окружающие нас горы.

— Мои родители, Мария и Николай, — представляет Данила, вылезая из машины. — Мама, папа, это Лариса. Она погостит у нас недолго.

Они кивают, не проявляя ни капли удивления или любопытства. Принимают моё появление как данность.

— Заходи-заходи…замёрзла, наверное, — в голосе Марии столько неподдельного тепла, что у меня сжимается горло. Так, говорила моя бабушка.

В доме коктейль ароматных запахов. Пахнет печкой, вареньем, сушёными яблоками, чистым бельём, молоком и ещё чем-то невероятно вкусным, что томится в духовке. Пахнет жизнью. Настоящей, не придуманной глянцевыми журналами.

Меня усаживают за большой деревянный стол, ставят передо мной чашку чая с травами и тарелку с ещё тёплыми пирогами с капустой. Я пью, ем, и мне хочется плакать. От простой вкусной еды, от безмолвного участия тех, кто её готовил, от того, что меня не оценивают в этом доме.

Глава 5

После чая Данила предлагает:

— Пойдём, я руку перебинтую. И… если хочешь, поможешь по хозяйству. Не хочешь — можешь остаться здесь, почитать книгу.

Предпочитаю пойти с ним. Мы заходим в небольшой, но очень аккуратный домик из гладких брёвен. Это и есть сыроварня. Здесь пахнет парным молоком, деревом, сывороткой, чистотой. Стоят медные чаны, деревянные формы, какие-то приспособления, смысла которых не понимаю.

— Сегодня делаем полумягкий сыр, — Данил наливает в кастрюлю молоко из бидона. — Самое простое. Твоя задача — следить за температурой. Вот термометр. Как только стрелка дойдёт до тридцати пяти — скажешь. Всё.

Он даёт мне в руки длинный стеклянный термометр. Я стою над кастрюлей с молоком, медленно нагревающимся на газовой горелке. Смотрю на стрелку. Это всё. Никаких сложных решений. Никаких лишних мыслей о собственном несовершенстве. Нужно ждать и смотреть. Молоко сквасится не потому, что я приложила невероятные усилия, а от закваски, тепла и времени. По древним рецептам и законам физики, химии, биологии.

Я замираю. Ошеломляющее осознание пришло с неожиданным ходом мыслей. Годы моей жизни были потрачены на попытку нарушить законы природы, заставить своё тело сделать то, что оно, видимо, не могло. Я билась головой о стену. Принимала гормоны, терпела боль, чувствовала вину перед человеком, для которого была идеальной витриной, инкубатором для предполагаемых наследников.

А здесь всё происходит само. Нужно только создать условия и не мешать.

— Тридцать пять, — говорю, когда стрелка достигает нужной отметки.

— Отлично! — он добавляет в молоко закваску и сычужный фермент, перемешивает. — Теперь ждём. Как раз успеем к вечеру сформовать.

Потом он показывает мне следующую стадию — когда молоко превратилось в нежный сгусток. Он разрезает его специальной струной на кубики.

— Теперь нужно перемешивать, чтобы отделилась сыворотка. Поможешь?

— А у меня рука…

— Здоровой размешаешь. Аккуратно.

Я беру большую деревянную лопатку и начинаю осторожно перемешивать. Это гипнотическое действие. Ритмичное, монотонное. Белые зерна плавают в желтоватой жидкости. Я погружена в процесс. Не думаю ни об Игоре, ни о прошлом, ни о будущем. Я просто делаю незатейливую работу. И чувствую странное успокоение.

Данила в это время рассказывает. Не о себе, а о сыре. О том, как разные породы дерева для форм придают разные оттенки вкуса. О том, что травы на лугах влияют на молоко. О том, что сыр — это живой организм, он дышит, меняется. Его голос тычет ровно, как ручей. И я слушаю, позабыв о проблемах.

Нужно переложить сырное зерно в формы. Я, стараясь помочь, зачерпываю его большой ложкой. Но ложка дрогнула, и хорошая порция сырной массы вместе с жидкостью плюхается мне на свитер. Белоснежный, невесомый кашемир теперь украшен бежевыми разводами.

Я замираю. «Господи, это же…» Сколько стоил этот свитер? Я даже не помню. Тридцать? Пятьдесят тысяч? Он испорчен.

Данила смотрит на меня, на свитер, и в его глазах появляется едва уловимая искорка. Уголки губ подрагивают.

— Ну вот, — говорит он. — Боевое крещение состоялось. Теперь ты своя. Пахта — это как святая вода на сыроварне. Принимай.

Он широко улыбается. Улыбка меняет его, делает молодым, светлым, с озорным взглядом. Представляю, как я сама выгляжу со стороны и начинаю смеяться. Сначала неуверенно, а потом всё громче. Смеюсь над своей нелепостью, над дорогим испорченным свитером, над этим абсурдом: бывшая жена ювелирного магната стоит в сарае в горном селе, облитая пахтой, и ей хорошо.

— Да, — вытираю рукавом слёзы смеха. — Принимаю. Что дальше?

— А дальше, — он протягивает мне чистую холщовую рубаху, — переоденься.