Синдром отмены - Виктория Сталь Страница 46

Она покачала головой.

— Ты удивительный.

— Я цербер.

— Ты человек. Мой человек. И хватит спорить.

Он не стал спорить. Просто лежал и смотрел на неё. За окном разгорался рассвет, серый, туманный, неяркий. Лес просыпался: сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Где-то в главной комнате завозился Кирьян, судя по звукам, разжигал печь. На чердаке что-то уронил Мика и привычно выругался вполголоса. Дом оживал. И они вместе с ним.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Эля. — Что угодно. Только не про войну. Не про боль. Что-нибудь хорошее.

Он помолчал.

— Мне снился сон.

— Сон? Тебе снятся сны?

— Редко. Обычно кошмары. Но сегодня другое.

— Что тебе снилось?

— Лес. Не этот, другой. Летний. Солнечный. Я шёл по тропе, и мне не нужно было никого убивать. Просто шёл. А рядом шла ты. И мы держались за руки. И я был счастлив.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Это хороший сон.

— Да. Я не хотел просыпаться.

— Но проснулся. И я здесь. И мы держимся за руки, — она сжала его ладонь. — Видишь? Сон сбылся.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, его, в шрамах и мозолях, и её, худые, бледные, с синяками на запястьях. Две руки. Два человека. Одно целое.

— Сбылся, — повторил он. — Но остальное ещё нет.

— Что остальное?

— Лес. Летний. Солнечный. Где не нужно убивать. Где мы просто идём. Где мир.

— Это будет, — сказала она. — Не сегодня. Может, не завтра. Но будет. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв. Когда мы будем в безопасности. Мы найдём такой лес. И будем гулять там. Каждый день. И ты будешь счастлив.

— Я уже счастлив, — сказал он. — Сейчас. С тобой.

И это было самое длинное, самое сложное, самое прекрасное предложение, которое он когда-либо произносил.

Они лежали ещё некоторое время. Эля гладила его шрамы, медленно, запоминая каждый. Вот этот, на плече, длинный, рваный, от ножа. Вот этот, на груди, круглый, от ожога. Вот этот, на животе, тонкий, как нитка под кожей. Он гладил её синяки, багровые и жёлтые, старые и свежие. На запястьях. На шее. На бёдрах, где Александр оставлял следы ремня.

— Я убью его, — сказал он. Не в первый раз. Но теперь это звучало иначе, не как клятва, а как констатация факта. Как прогноз погоды.

— Я знаю.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Нет. Я уже говорила: он заслужил. Он не остановится, пока жив. Он будет мстить, пока дышит. Так что нет. Я не буду тебя отговаривать.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это быстро? Или медленно?

— Я хочу, чтобы ты сделал это. А как, решать тебе.

— Я сделаю это медленно. Он отнял у тебя три месяца. Он бил тебя. Он насиловал тебя. Он заставлял тебя благодарить. Я заставлю его умолять. Я вспомню всё, чему меня учили.

Она не вздрогнула. Не отвела взгляд.

— Хорошо.

— Тебе не страшно? Слышать это от меня?

— Нет. Мне страшно было слышать шаги Александра в коридоре. А это не страшно. Это справедливо.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась. Раньше ты боялась моих слов о смерти. Теперь нет.

— Раньше я не провела три месяца в аду. Ад меняет людей. Я больше не та наивная девочка, которая верила, что всех можно спасти. Некоторых нельзя. Некоторых нужно остановить.

— Ты говоришь как солдат.

— Я говорю как жена солдата.

Он моргнул.

— Жена?

— Ну, формально я всё ещё замужем за Александром. Но этот брак фикция. Меня не спрашивали. Так что, если ты не против, я бы хотела считать своим мужем тебя. Не официально. Не по документам. По-настоящему.

Он смотрел на неё. Его глаза блестели.

— Я не знаю, как быть мужем. Меня не учили.

— Ты уже говорил это. Про поцелуи. Про секс. Про объятия. И знаешь что? Ты научился. За одну ночь. Так что не говори мне, что не умеешь быть мужем. Ты был им с первой нашей встречи. Просто не знал, как это называется.

Он закрыл глаза. Выдохнул.

— Жена. Моя жена.

— Твоя.

— Моя.

— Но не сегодня, — сказала она, возвращая его к их уговору. — Сегодня будь со мной. Просто будь. Без планов. Без мести. Без смерти. Хотя бы до вечера.

Он кивнул.

— До вечера.

В дверь постучали. Три коротких удара, условный сигнал. Кирьян.

— Эй, голубки, — раздался его голос из-за двери. — Завтрак готов. И Мика хочет вам что-то сказать. Кажется, новости.

— Хорошие или плохие? — спросила Эля.

— Разные. Одевайтесь. Ждём.

Шаги удалились. Эля вздохнула и начала выбираться из-под одеяла. Герман задержал её за руку.

— Что? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты знала. То, что было ночью... я не делал этого раньше. Ни с кем. Я не знал, что так можно.

— Я поняла.

— Нет, ты не поняла. Я не знал, что секс может быть не механикой. Что после него можно лежать и разговаривать. Что можно проснуться утром и не хотеть уйти. Что можно быть счастливым.

Она наклонилась и поцеловала его, легко, в уголок изуродованного рта.

— Теперь знаешь. И теперь будешь. Каждую ночь. Каждое утро. Всегда.

Он не ответил. Но его ладонь сжала её пальцы, и этого было достаточно.

_____

Они вышли в главную комнату. Кирьян уже разлил чай по кружкам. На столе стояла тарелка с бутербродами, консервированная фасоль на поджаренном хлебе. Мика сидел с ноутбуком, и лицо у него было взволнованное.

— Что там? — спросил Герман.

— Марта, — сказал Мика. — Она вышла на связь. Жива. В бегах. Передала координаты. Она в приграничном посёлке, у дальней родни. Ждёт нас.

Эля прижала ладонь ко рту. Слёзы, первые за это утро, потекли по щекам. Но это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения.

— Когда мы едем? — спросил Герман.

— Не раньше, чем стемнеет, — сказал Кирьян. — Днём слишком опасно. Плюс нам нужно проработать маршрут. Но сегодня ночью выдвигаемся.

— Значит, у нас есть день, — сказала Эля.

— Да. На что ты хочешь его потратить?

Она посмотрела на