Синдром отмены - Виктория Сталь Страница 42

— Я рад, что ты здесь, — сказал он Мике.

Тот замер. Поправил очки.

— Ты... что?

— Я рад, что ты здесь. И Кирьян. И Эля. Я никогда... — он запнулся, подбирая слова, — у меня никогда не было команды. Только хозяева. Только приказы. А вы не приказы. Вы другое.

Мика шмыгнул носом. Кажется, он был тронут, хотя никогда в жизни не признал бы этого.

— Слушай, если ты сейчас начнёшь нас всех обнимать, я за себя не ручаюсь, — сказал он. — У меня аллергия на эмоции.

— У тебя аллергия на всё, — буркнул Кирьян.

— И на пауков!

— Пауки не в счёт.

Герман не обнял никого. Он просто сидел у камина и смотрел на огонь. Но где-то внутри, там, где ещё неделю назад была пустота, теперь росло что-то новое. Маленькое. Хрупкое. Но живое.

Привязанность. Не к месту. К людям. К тем, кто рискнул жизнью ради него. К тем, кто не бросил. К тем, кто верил, что он человек, даже когда он сам в это не верил.

_____

Под утро, когда Мика снова уполз на чердак, на этот раз спать, а Кирьян задремал на стуле, Герман встал и прошёл в спальню. Эля спала всё в той же позе, свернувшись клубком, поджав руки к груди. Он сел на пол рядом с кроватью, привычка, от которой он не мог избавиться, и просто смотрел на неё.

Она была здесь. Живая. Рядом.

Он вспомнил слова Кирьяна:«Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Но собрать».

И он подумал: может быть, он уже начал собирать себя. Медленно. Кусочек за кусочком. Не для себя, для неё. Чтобы она могла положить голову ему на плечо и не бояться. Чтобы она могла уснуть рядом и не вздрагивать. Чтобы она могла сказать «я люблю тебя» и знать, что он услышит. И ответит.

Он ещё не умел отвечать. Но он учился.

Рассвет за окном был серым и тихим. Лес просыпался медленно, сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Герман смотрел, как свет ложится на лицо Эли, мягкий, золотистый, тёплый.

И впервые за долгое время он подумал: «Я хочу жить».

Не выживать. Не драться. Не убивать. А жить. С ней. С ними. В этом доме. В этом лесу. В этом мире.

Это было новое чувство. Непривычное. Почти болезненное. Но он принял его.

Потому что теперь у него было ради чего жить.

И ради кого.

_____

Она открыла глаза. Не сразу, сначала ресницы дрогнули, потом взгляд сфокусировался, и она увидела его: он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё.

— Ты опять не спал, — сказала она хриплым со сна голосом.

— Я спал. Немного.

— Врёшь.

— Я дремлю. Этого достаточно.

— Недостаточно, — она приподнялась на локте. — Ложись. Здесь. Рядом.

— Я...

— Герман. Ложись.

Он помедлил. Потом поднялся с пола и лёг на кровать, осторожно, как человек, который всё ещё не верит, что имеет на это право. Она тут же придвинулась к нему, положила голову на его плечо, накрыла его грудь ладонью, там, где сердце.

— Тёплое, — сказала она. — Твоё сердце. Оно тёплое.

— Оно работает.

— Я знаю. Я слышу.

Она закрыла глаза. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть момент. Её волосы пахли дымом от печи. Её дыхание было ровным и спокойным. Её пальцы на его груди чуть шевелились, то ли во сне, то ли в полудрёме.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не открывая глаз.

— О чём?

— О том, что завтра, или послезавтра, или через неделю, нам придётся уйти отсюда. И снова бежать. И снова прятаться. И, может быть, драться. Но сейчас, в эту минуту, мы никуда не бежим. Мы просто лежим. В старом доме. В лесу. В тишине. И это счастье. Маленькое. Хрупкое. Но счастье.

— Я не знаю, что такое счастье, — сказал он.

— Это вот это. Ты. Я. Тишина. Рассвет за окном. Отсутствие страха.

— Я всё ещё боюсь.

— Чего?

— Что потеряю тебя. Что ломка вернётся. Что Александр найдёт нас. Что я снова стану тем, кем был.

— Не станешь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что ты не хочешь. Зверь не хочет быть человеком. А ты хочешь. Это всё, что нужно. Желание.

Он помолчал. Её слова доходили до него медленно, не через разум, через что-то другое. Через то, что было глубже логики.

— Я хочу, — сказал он.

— Я знаю.

И она уснула снова, на его плече, под стук его сердца, под шум ветра за окном. А он лежал и смотрел, как рассвет разгорается над лесом. И думал: может быть, счастье, это не награда за страдания. Может быть, счастье, это просто несколько минут тишины. Несколько минут, когда никто не умирает. Никто не убегает. Никто не боится. Просто тишина. Просто она рядом. Просто он жив.

Глава 13. Страх близости

Это случилось на третью ночь в убежище.

Дождь вернулся, мелкий, осенний, он шуршал по крыше и стекал по стёклам, размывая лес в сплошную серую массу. В доме было тепло: Кирьян натопил печь так, что старые брёвна стен прогрелись насквозь. Мика сидел на чердаке со своей антенной. Кирьян спал в главной комнате на диване. Эля и Герман остались в спальне вдвоём.

Она лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела на него. Он сидел на полу у стены, как всегда, на своём обычном месте. Керосиновая лампа на подоконнике рисовала на его лице тени, делая шрамы глубже.

— Герман, — позвала она тихо.

Он повернул голову.

— Иди сюда.

Он поднялся и подошёл к кровати. Она похлопала ладонью по одеялу. Он сел. Она взяла его за руку и положила себе на колено.

— Я хочу тебя.

Он замер. Его пальцы на её колене напряглись.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу вспомнить, что моё тело может чувствовать не только боль. Я хочу, чтобы ты помог мне. Медленно. Осторожно. Но помог.

Он смотрел на неё долго. Она выдержала его взгляд.

— Я не умею медленно, — сказал он. — Меня не учили.

— Я покажу.

Она