Синдром отмены - Виктория Сталь Страница 39

— Ты не спишь, — сказал он, не открывая глаз.

— Как ты узнал?

— Дыхание изменилось. Ты дышишь по-другому, когда просыпаешься.

— Ты меня изучил.

— Да.

Она чуть улыбнулась. Он открыл глаза. Посмотрел на неё, и первое, что он увидел, был синяк на её горле. Его лицо изменилось мгновенно: сжались челюсти, потемнели глаза. Он поднял руку и отдёрнул её, не коснувшись.

— Это я сделал.

— Это ломка сделала.

— Я.

— Герман. Посмотри на меня.

Он посмотрел. Она выдержала его взгляд, прямой, тяжёлый, полный вины.

— Я не боюсь тебя. Я не злюсь. Я не уйду. Ты понял?

— Но...

— Никаких «но». Ты остановился. Это всё, что имеет значение. Остальное заживёт. Как зажили вот эти, — она коснулась своих старых синяков на запястьях. — И эти, — она коснулась шеи. — И те, что внутри. Всё заживает. Нужно только время.

Он ничего не ответил. Но его рука нашла её ладонь и сжала. Осторожно. Так, как он учился.

И это было достаточно.

_____

День прошёл в тишине. Кирьян возился с печью, прочищал дымоход, забитый старой золой. Мика сидел на крыльце с ноутбуком, ловил сигнал и чертыхался сквозь зубы. Герман спал, впервые за несколько суток по-настоящему, глубоко, без снов. Эля, оставив его на кровати, вышла на крыльцо и села рядом с Микой.

— Как связь? — спросила она.

— Дерьмово. Но я поймал обрывок полицейской волны. Они всё ещё ищут нас в городе. До леса пока не добрались. Дай им пару дней и сюда нагрянут.

— У нас есть пара дней?

— Может, больше. Я пустил ложный след, засветил ваши лица на камере в другом районе. Они думают, вы на севере. Это выиграет нам время.

— Ты умный, Мика.

— Я знаю. Но всё равно боюсь.

— Я тоже.

Он повернулся к ней. Посмотрел на её шею, синяк расцвёл всеми оттенками фиолетового, но она не прятала его. Не заматывала шарфом. Не маскировала. Просто носила, как носят шрамы. Как носят память.

— У тебя там... — он неуверенно показал пальцем. — Это он?

— Да.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это был не он. Это была болезнь. А он тот, кто остановился. Я злюсь на тех, кто сделал его таким. На тех, кто посадил его на «пыль». На Александра. На систему, которая выращивает церберов. Но не на него. Никогда на него.

Мика помолчал. Потом снял очки, протёр стёкла краем свитера, водрузил обратно.

— Знаешь, когда я был мелким, у меня был сосед. Дядька с обожжённым лицом, на пожаре пострадал. Все дети его боялись. А я нет. Потому что он однажды починил мне велик. Бесплатно. Просто так. И я понял: шрамы это не про злость. Это про то, через что человек прошёл.

— У него много шрамов, — сказала Эля.

— У тебя тоже.

Она машинально коснулась синяков на запястьях.

— Это другое.

— Нет. Не другое. Шрамы они все одинаковые. Снаружи или внутри, неважно. Они просто показывают: «Я выжил». Или «Я выжила». И ты выжила. И он выжил. И мы все тут выжившие. Кроме тех, кто нас ломал. Они ещё нет. Но будут.

Эля ничего не ответила. Просто сидела и смотрела на лес. И где-то в глубине души, там, где ещё не зажили раны, оставленные Александром, она чувствовала, как гнев сменяется чем-то другим. Не прощением. Нет, прощения не будет. Но принятием. Принятием того факта, что она здесь. Что она жива. Что её окружают люди, которые не предадут. И что теперь её очередь быть сильной.

_____

Вечером Кирьян разжёг печь заново. Мика, ворча, налаживал антенну на чердаке, сигнал был слабым, но ему удалось поймать новостную сводку. Особняк Романовых оцеплен. Полиция ведёт расследование. Александр Романов сделал заявление для прессы: «Моя жена была похищена неизвестными. Я требую её немедленного возвращения и обещаю награду за любую информацию».

— Похищена, — фыркнул Мика. — Какой лицемер. Он же сам её мучил.

— Он не может сказать правду, — отозвался Кирьян. — Репутация. Скандал. Партнёры. Поэтому он будет играть роль безутешного мужа.

— А мы роль похитителей. Прекрасно.

— Мы роль спасителей. Это разные роли.

Герман стоял у окна. Слушал. Не участвовал. Его пальцы машинально поглаживали то место на ладони, где ещё недавно лежала её рука.

— Я убью его, — сказал он. Не громко. Не с пафосом. Просто констатировал факт, как констатируют погоду.

Кирьян посмотрел на него.

— Не сейчас.

— Знаю. Но когда придёт время я убью его. Медленно. Как обещал.

— Мы поможем.

— Я нет, — подал голос Мика. — Я лучше тут посижу. С ноутбуком. У меня нет желания смотреть на медленное убийство.

— Ты и не будешь смотреть, — сказал Кирьян. — Ты будешь глушить их связь и вскрывать их серверы. Как всегда.

— А, ну это можно. Это я люблю.

Эля, сидевшая на диване с дневником лесника в руках, подняла голову.

— Мы все устали, — сказала она. — Давайте просто побудем. Без планов. Без разговоров о смерти. Хотя бы один вечер.

Все замолчали. Потому что она была права. И потому что её голос, тихий, но твёрдый, звучал как приказ. Не командирский. Другой. Как приказ женщины, которая прошла через ад и теперь знает цену тишине.

Кирьян разлил чай по кружкам. Мика закрыл ноутбук. Герман отошёл от окна и сел рядом с Элей. Она положила голову ему на плечо.

И в старом доме, посреди леса, наступил покой. Хрупкий, временный, но настоящий. Как передышка между боями. Как тишина между грозовыми раскатами. Как обещание того, что когда-нибудь, может быть, не сегодня, но когда-нибудь, они смогут жить без страха. Без погони. Без ломки. Без мести. Просто жить. Вместе. Вчетвером.

И это «когда-нибудь» стоило того, чтобы ждать. Стоило того, чтобы бороться. Стоило того, чтобы терпеть.

Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Он ждёт своего часа, чтобы вспыхнуть снова.

И этот час ещё наступит.

Глава 12. Разговор у камина

Ночь опустилась на лес быстро, по-осеннему, без сумерек. Только что за окном было серо, и вот уже темнота, густая и влажная, обступила дом со всех сторон. Ветер стих, и тишина стала такой глубокой, что