Синдром отмены - Виктория Сталь Страница 37

Но вторая волна накрыла его через двадцать минут.

Он понял, что не удержит её. Не в этот раз. Мышцы начали сокращаться сами собой, сначала мелко, потом всё сильнее. Спину выгнуло дугой. Челюсть, и без того искалеченная, забилась в дробь, и он прикусил край губы, чтобы не застонать. Кровь, солёная, горячая, потекла по подбородку.

И тогда Эля проснулась.

Не от звука, он не издал ни звука. От тишины. От того, что тишина вдруг стала неправильной, напряжённой, звенящей, полной чего-то страшного. Она открыла глаза и увидела его: он сидел на полу у стены, сжимая голову руками, и всё его тело сотрясалось, как в эпилептическом припадке.

— Герман!

Она скатилась с кровати, упала на колени рядом с ним.

— Что с тобой? Что происходит?!

— Ломка, — выдавил он сквозь зубы. — Уйди.

— Нет.

— Уйди! Я не контролирую...

Он не договорил. Новая судорога прошла по телу, жёсткая, как удар током. Он рухнул на бок, и его вырвало желчью прямо на дощатый пол. В желудке почти ничего не было, только вода, которую он выпил час назад. Желчь была горькой, зелёной, и после неё во рту остался вкус металла.

Эля не ушла.

Она подползла к нему, ухватила за плечи, попыталась удержать. Но он был слишком сильным даже сейчас, мышцы, натренированные десятилетиями, сокращались с чудовищной мощью. Он отшвырнул её, неосознанно, просто потому что тело билось и не различало препятствий. Она ударилась плечом о ножку кровати, но тут же поднялась и снова оказалась рядом.

— Я здесь, — сказала она. — Я с тобой. Терпи.

Она повторяла эти слова снова и снова, как молитву. Те же слова, что он говорил ей когда-то, там, в подвале, когда она умирала от страха, а он стоял у двери и обещал, что никто не войдёт. Теперь она возвращала их ему. Круг замкнулся. И он слышал её сквозь вой.

— Терпи. Дыши. Я держу тебя.

Она не держала, она не могла удержать человека, который был вдвое тяжелее и втрое сильнее. Но она обхватила его голову руками и прижала к своей груди. Он уткнулся лицом в её свитер, мокрый от пота, пахнущий желчью и кровью, и затих на секунду. Всего на секунду. Но ей хватило.

А потом накрыла третья волна. Самая страшная.

Ломка била уже не только по телу. Она била по разуму.

Герман перестал узнавать комнату. Стены поплыли, исказились, стали чужими. Огонь в печи превратился в пламя пожара, того самого, из которого он выносил её на руках. Пол под ним стал бетонным полом ямы. А руки, которые держали его голову, руки Эли, стали руками врага.

Рефлекс убийцы сработал быстрее мысли.

Его ладонь взлетела и сомкнулась на её горле. Быстро. Жёстко. Так, как его учили: большой палец на сонную артерию, остальные на позвоночник. Сжать, и через пять секунд цель отключится. Через пятнадцать умрёт. Он сделал это автоматически, не думая, не выбирая, просто выполняя программу, вбитую в него двадцатью годами тренировок.

Эля захрипела.

Её горло, то самое, на котором ещё не зажили синяки от пальцев Александра, снова оказалось в тисках. Её тело среагировало раньше, чем разум. Память тела, та, что глубже сознания, та, что хранит каждое прикосновение, каждый удар, каждую боль, закричала: «Беги! Замри! Спрячься!» Сердце заколотилось где-то в горле. Лёгкие сжались, отказываясь вдыхать. Перед глазами поплыли круги, красные, чёрные, золотые.

Она могла закричать. Могла ударить его, руками, ногами, чем угодно. Могла попытаться вырваться.

Но она не сделала ничего из этого.

Потому что сквозь пелену паники, сквозь ужас, сквозь память о руках Александра на своём горле она видела его глаза. И они были не злые. Не жестокие. Они были пустые. Стеклянные. Как будто его выключили. Как будто внутри никого не было.

И она поняла: это не он. Это ломка. Это яд, который в него влили. Это программа, которую в него вшили. Он не хочет её убивать. Он вообще не хочет. Он просто сломался. И она единственная, кто может его починить.

— Герман, — прохрипела она.

Её голос был слабым, сдавленным, едва слышным. Но она знала: он услышит. Он всегда слышал её, даже в наморднике, даже в клетке, даже в яме. Её голос был единственным, что пробивалось сквозь любую броню.

— Это я. Это Эля.

Он моргнул.

Что-то изменилось в его глазах, едва заметно, как рябь на воде. Пустота начала отступать.

— Эля...

— Да. Это я. Ты в безопасности. Мы в безопасности. Отпусти.

Его пальцы разжались. Не сразу, медленно, как будто каждое движение требовало неимоверного усилия. Но они разжались. Его рука упала на пол, бессильная, дрожащая. Он отдёрнулся от неё резко, как от огня. Отполз к стене, вжался в неё спиной, подтянул колени к груди.

И тогда она увидела ужас в его глазах.

Не боль. Не страх. Ужас. Ужас от того, что он сделал. Ужас от того, кем он был. Ужас, который был сильнее любой физической боли.

— Прости... — его голос сорвался. — Я... я чуть не...

— Ты остановился.

— Я мог убить тебя.

— Но не убил.

— Я не контролировал...

— Ты остановился, — повторила она твёрдо. — Ты слышишь? Ты. Остановился. Ты не зверь. Ты человек.

Она подползла к нему. Её горло саднило, там, где сомкнулись его пальцы, уже наливался новый синяк поверх старых. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Каждая клетка её тела кричала: «Не приближайся! Он опасен! Беги!» Но она ползла. Потому что он был важнее её страха. Потому что она знала: если она сейчас отшатнётся, он не простит себя. Никогда. И это убьёт его вернее любой ломки.

Она добралась до него. Взяла его лицо в свои ладони, мокрые, холодные, дрожащие, и заставила посмотреть на неё.

— Ты не зверь. Ты человек.

— Я ударил тебя...

— Нет. Ты не ударил. Твой рефлекс сработал. Но ты остановил его. Ты выбрал отпустить. Это и есть быть человеком. Не быть идеальным. Не быть непогрешимым. А выбирать. Каждый раз. Заново.

Он смотрел на неё и не верил. Не мог поверить. Двадцать лет ему говорили, что он зверь. Двадцать лет его учили, что его единственная ценность в послушании и силе. Двадцать