Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова Страница 23

Я не оглядываюсь. Чувствую его взгляд на спине. Злой, беспомощный, просящий. Но он больше не имеет надо мной власти.

Подхожу к своему дому. К своему порогу. Открываю дверь. Захожу внутрь. За мной не захлопывается клетка. За мной закрывается дверь дома. Моего временного убежища.

Прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Тишина. Только стук моего бедного сердца. Оно больше не бьётся гулким колоколом, а стучит ровно, спокойно. Как у человека, который прошёл через самое страшное, и сумел выжить.

Я не плачу, а улыбаюсь. Сквозь боль, сквозь горечь – улыбаюсь. Потому что я свободна. Окончательно и бесповоротно.

Завтра начнётся новая жизнь. Наша с Асланом. Без теней и полутонов. А сегодня я постою здесь и послушаю тишину после битвы, которую наконец-то выиграла.

Глава 20

Прошло несколько месяцев с того дня, как я захлопнула за собой дверь старого дома через дорогу. Сначала в душе была пустота. Огромная, звонкая, как пустая цистерна. У зависимой забрали её больные отношения. Я жила как во сне: вставала, ухаживала за Асланом, доила коров, варила сыр. Но все движения были механическими, душа словно испарилась, оставив лишь оболочку.

Но горы не терпят пустоты. Они постепенно заполняют её своими звуками, запахами, своим суровым дыханием. И жизнь, упрямая и настойчивая, стала по капле возвращаться в меня. Через смех Аслана, через терпкий запах созревающего сыра в подвале, через усталость в мышцах к концу дня.

Моя маленькая сыроварня требует всё больше сил. Одной мне с коровами, дойкой, бесконечными котлами и прессами – нелегко. Руки не успевают, спина ноет по ночам. Я не жалуюсь. Эта боль – честно заработанных денег, не та приятная, что разъедает душу бездельников. Нанимаю на работу двух одиноких вдов. Становится легче.

Как-то утром приезжает мой брат, Руслан. Он выходит из уазика, как всегда суровый, немногословный. Аслан радостно бросается к нему, а брат подхватывает его и подбрасывает к небу. Я смотрю на них и улыбаюсь. Редкая улыбка уже не причиняет боли.

– Сестра, у тебя хозяйство растёт, – говорит Рустам, ставя Аслана на землю и окидывая взглядом двор. – Одним женщинам тяжко.

– Справляемся, – коротко отвечаю я, вытирая руки о фартук.

– Чтобы справляться, нужны мужские руки. Сильные. Я привёз тебе работника.

Из машины выходит парень. Высокий, плечистый, но как-то по-юношески поджарый. Лицо скуластое, с темными, почти чёрными глазами. Во взгляде – никакой наглости, только спокойная, испытующая глубина. Он одет по-рабочему, но аккуратно.

– Это Вазир, – представляет брат. – Сирота. Из дальнего аула. Руки золотые и язык не распускает. Можешь доверять, как мне.

Я киваю. Доверяю брату безоговорочно.

– Здравствуй, Вазир.

– Здравствуй.

Голос у него низкий, грудной, но говорит так, словно бережёт каждое слово. Взгляд скользит по мне без малейшего любопытства, переходит на Аслана, прячущегося за мою юбку. В тёмных глазах на мгновение мелькает что-то тёплое, почти нежное.

– Работа есть, – говорю я. – Траву на корм накосить, дров наколоть, котлы таскать. По силам?

– По силам, – кивает он. Больше ни слова.

С этого дня Вазир становится частью моего хозяйства. Он действительно работает не покладая рук. Молча. Никогда не жалуется, не просится раньше уйти. Он приходит на рассвете и уходит затемно. Косит траву – ровными, красивыми рядами. Колет дрова – аккуратные поленья складывает в идеальную поленницу. Таскает тяжеленные котлы с молоком – мышцы на сильных руках играют, но лицо остаётся невозмутимым.

Он не пытается со мной заговорить. Не задаёт вопросов. Не смотрит на меня как на женщину. Его взгляд всегда уважительный, даже отстранённый. Вазир смотрит на меня как на хозяйку, на человека, который даёт работу. И в этой его отстранённости есть странное успокоение. Я могу рядом с ним быть собой. Не нужно притворяться, бояться мужской оценки или скрытого намёка.

Иногда по выходным к нему привозят мальчика. Лет четырёх, темноволосого, с огромными печальными глазами, точь-в-точь как у Вазира. Это его сын. Мать мальчика, его первая жена, умерла при родах. Я знаю это от брата.

В эти дни Вазир преображается. Суровое, молчаливое лицо смягчается. Он не бросает работы, но теперь маленький Дамир сидит у него на плечах, когда он носит ведра, или важно шествует рядом, когда отец везёт тачку.

Однажды я наблюдаю за ними из окна. Вазир учит сына чинить забор. Он не говорит длинных поучений. Он показывает. Берёт маленькую ручку сына в свою, и они вместе забивают гвоздь. Медленно, терпеливо. Я вижу, что Дамир смотрит на отца с обожанием, смешанным с благоговением.

Зрелище трогает моё сердце до самой глубины. Будит в нем новую, незнакомую боль. Не боль утраты, а боль признания того, что бывают мужчины, которые не ломают, а строят. Не предают, а защищают. Которые любят своих детей без громких слов, но делами, каждым своим движением.

Как-то раз Аслан падает и рассекает коленку. Он заливается горькими слезами. Я бросаюсь к нему, но Вазир оказывается ближе. Он не говорит «не плачь» или «сейчас пройдёт». А молча, достаёт из кармана чистый платок, смачивает его водой и аккуратно промокает кровь. Потом смотрит на Аслана серьёзными глазами.

– Мужчины плачут только тогда, когда больно по-настоящему, – говорит он тихо. – А это царапина. Ты же мужчина?

Аслан смотрит на него, перестаёт реветь и кивает, всхлипывая.

– Ну вот, – Вазир одобрительно хлопает его по плечу. – Иди к матери. Она тебя пожалеет, как следует.

Я забираю сына, и наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу не жалость или подобострастие, а понимание материнской боли и уважение.

Вечером того же дня мы остаёмся вдвоём у костра, где топится сыворотка. Пахнет дымом и парным молоком. Аслан уже спит в доме.

– Спасибо за сегодня, – говорю, нарушая наше привычное молчание. – За Аслана.

Он помешивает варево, не глядя на меня.

– Пустяки. Мальчишку жалко. Он сильный. Сквозь слёзы это видно.

– Твой Дамир… он очень на тебя похож.

Вазир на секунду замирает. Кивает.

– Да. Характером тоже. Упрямый.

– Счастливый мальчик. У него есть отец.

Он поднимает на меня глаза. В отсветах пламени его лицо кажется ещё более серьёзным.

– У твоего тоже есть отец. Ты. Ты ему и отец, и мать. Это дорогого стоит.

От этих простых слов у меня перехватывает дыхание. Никто никогда не говорил мне этого. Никто не видит во мне силу.

– Иногда кажется, что меня одной ему мало, – признаюсь, глядя на огонь. – Что я не справлюсь.

– Справляешься, – говорит он с такой несокрушимой уверенностью, будто знает это наверняка. – Ты как эта гора. Снег