Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова Страница 2

– Родные далеко. В ауле. А здесь я одна. Учусь в медицинском колледже.

– О! Медсестрой будете? – её лицо оживляется. – Хорошая профессия. Всегда востребованная.

– Надеюсь. А кем работаете вы?

– Я? – она задумывается на секунду. – Книги пишу. Вернее, пытаюсь писать. Истории собираю. Жизненные.

Мне сразу становится интересно. Книги! Для меня, выросшей в строгости, где главное – работа и дом, писательница кажется существом из другого мира.

– Правда? И о чём вы пишете?

– О людях. О женщинах. О нашей, женской доле. Она и горькая, и сладкая одновременно.

Мы разговариваем ещё немного. Про погоду. Про больничную еду. Про то, как скучно лежать без дела. Постепенно тревожное чувство отступает. Тает под тёплым, внимательным взглядом этой женщины. Она рассказывает смешной случай из своей жизни, и я смеюсь. По-настоящему. Впервые за несколько дней.

Вечером, когда в палате включают тусклый ночник и за окном темнеет, я ощущаю прилив странной энергии. Тоска по дому, по горам, по простору вдруг выливается в одно желание. Я встаю с койки, подхожу к своей тумбочке и достаю оттуда лёгкий шёлковый платок. Он пахнет домом. Травой и солнцем.

– Что это? – спрашивает Марина. Она уже лежит под одеялом, читает книгу.

– Я… я иногда танцую. Только тихо. Чтобы никто не видел.

– Танцуйте, танцуйте! – она откладывает книгу, серые глаза загораются любопытством. – Мне интересно посмотреть. Но вы сможете? Вам не будет больно?

Больно? Да я готова терпеть любую боль, лишь бы увидеть восторг в глазах того, для кого я пою и танцую. Я смущаюсь. Во мне борются два чувства. Старый страх, голос отца: «Нельзя! Позор!». И новое, робкое желание поделиться красотой движений и голоса. Я готова терпеть любую боль, лишь бы увидеть восторг в глазах того, для кого пою и танцую.

– Я не умею… не профессионально.

– Красиво двигаться – дано не каждому. Не стесняйтесь.

Я включаю на телефоне музыку. Тихо-тихо. Звучат первые такты индийской мелодии. Знакомой, любимой. «Джимми-Джимми… ача-ача…». Подпеваю, закрыв глаза. Платок в моих руках оживает. Становится продолжением меня. Легким, воздушным. Забываю о больничной палате. О сером городе за окном. Я снова в родных горах. Слышу шум ветра, чувствую тепло солнца на коже.

Я танцую. Осторожно кружусь. Платок взлетает и опускается, рисуя в воздухе волшебные узоры. Чувствую музыку каждой клеточкой тела. Она течёт по венам вместо крови. Это мой тайный мир. Мой побег из реальности. В нем нет боли, нет одиночества, нет запретов. Есть только я и танец.

Мелодия заканчивается. Я останавливаюсь, кладу ладонь на шов. Тяжело дышу. Открываю глаза. И вижу лицо Марины. На нем нет улыбки. Там – восхищение. И глубокая, тихая грусть.

– Светлана… – произносит она тихо, почти шёпотом. – Это божественно. У вас дар. Вам нужно учиться профессионально и выходить на сцену!

Её слова падают в душу тёплыми летними каплями. Они смывают остатки смущения. Смотрю в глаза соседки с надеждой.

– Вы правда так думаете?

– Я считаю, что человек, который так танцует, может всё преодолеть. В вас столько силы… столько света. Не прячьте это. Никогда не прячьте.

Я подхожу к своей кровати, осторожно сажусь. Руки слегка дрожат. Но это дрожь не от страха, а от освобождения. Я поделилась самой заветной тайной. И меня не осудили. Меня поняли.

– Родители запрещают, – шепчу я, глядя на свои руки. – Говорят, позор.

– Позор – предавать себя, – твёрдо отвечает Марина. – А быть собой – мужество. Запомните это.

Мы молча сидим в полумраке палаты. За окном по-прежнему моросит дождь. Но внутри у меня стало светло. Предчувствие, что я познакомилась с женщиной, что станет мне подругой. Я сделала первый шаг из собственной тюрьмы страха. Я показала свой танец. И мир не рухнул. Он стал немного красивее.

Глава 2

Я закрываю глаза после разговора с Мариной, и больничная палата растворяется. Вместо скрипа дверей и запаха антисептика чувствую тепло. Яркое, палящее солнце моего детства. Оно разливается по коже медовой тяжестью. Я вижу его – наш аул, раскинувшийся по склону горы, как гнездо орла.

Несуществующий аромат щекочет ноздри. Его невозможно забыть. Пахнет нагретой за день каменистой землёй, сухой полынью и дымком очагов. Где-то далеко кричит ослик. Его голос, такой же громкий и упрямый, как он сам, разносится по ущелью. Я маленькая. Я сижу на деревянном крыльце нашего дома. Смотрю, как солнце медленно скатывается за вершины гор, окрашивая снега на высоких верхушках в розовый цвет.

– Света! А ну, домой! – раздаётся голос матери из-за двери. – Ужинать пора! Но сначала умойся, вся в пыли!

– Я уже, мам! – кричу в ответ, но не двигаюсь с места. Мне жаль прощаться с этим вечером.

Из-за угла выходит старший брат, Руслан. Большой, серьёзный. В руках пучок свежей кинзы. Он смотрит на меня, на мои босые ноги, перепачканные в пыли.

– И много ты наловила рыбы тут, на крыльце? – спрашивает, в глазах искрятся смешинки.

– А я не рыбу ловлю! Я солнце ловлю! – отвечаю с серьёзным видом.

Он смеётся глубоким, грудным смехом. Подхватывает меня на руки, как пёрышко, хотя я уже не такая и маленькая.

– Ну, раз ты солнце поймала, неси его в дом, освети нам ужин.

Он заносит меня через порог. Порог в нашем доме – не просто доска. Это граница. Снаружи – ветер, горы, свобода. Внутри – уют, запах еды и безопасность.

В доме пахнет хычинами и парным молоком. Мама хлопочет у печи. Лицо, с морщинками у глаз и в уголках губ, похоже на доброе спелое яблоко. Она поворачивается к нам.

– Опять её, грязную, в дом несёшь? – ворчит она беззлобно. – Совсем избаловали вы сестру, Руслан.

– А кого ещё баловать? – брат опускает меня на табурет. – Она у нас одна, золотая.

Он говорит это, и я чувствую, как от его слов в груди разливается тепло. Я – подарок всевышнего для родителей. У них уже было трое взрослых сыновей, когда я родилась. Мне часто рассказывают эту историю.

Как-то вечером, мы сидим все вместе. Отец курит трубку у камина. Я пристраиваюсь у его ног на мягком ковре.

– Пап, а правда, ты хотел ещё одну дочку? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня поверх очков. Тёмные, как спелые сливы глаза, смягчаются.

– Хотел ли? Не знаю. Не думал уже. Но когда твоя мама сказала… я испугался. Мне было уже за пятьдесят. А сыновья почти взрослые. Но когда ты родилась… маленькая, светлая, с зелёными глазами, в маму… – он проводит ладонью по моей голове. – Ты