Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова Страница 14

Мама кладёт свою руку на мою.

– Всё наладится, дочка, – шепчет она. – Дома всё наладится.

Я киваю и закрываю глаза, борясь с подступающими рыданиями. Путь домой кажется бесконечно долгим. Но это единственный путь, который у меня остался.

Глава 12

Возврата к медицине не будет. Я понимаю это с первой же минуты, как переступаю порог родительского дома. Не потому, что не хочу. Потому что не могу. Кто возьмёт на работу в больницу вдову с ребёнком на руках, о которой в округе ходят такие истории? Моя репутация растоптана. Моя честь спасена лишь формально, ценой брака с умирающим мужчиной. Для всех я теперь – опозоренная, брошенная, несчастливая.

Я становлюсь пленницей дома. Невидимой тенью, боящейся лишний раз выйти во двор, чтобы не встретить осуждающие или жалеющие взгляды соседей. Дни тянутся однообразно: кухня, уход за Асланом, бессонные ночи в слезах. Чувствую, как превращаюсь в обузу. В лишний рот, который кормит уже немолодой отец. В вечное напоминание братьям о позоре, который им пришлось смывать кровью и деньгами.

Однажды вечером, укладывая Аслана, я слышу за стеной разговор отца с матерью. Голос отца усталый, подавленный:

– Надо бы её пристроить. Но кто возьмёт? С ребёнком… История такая… Лучше бы уж кто-нибудь из вдовцов, попроще, взял. Лишь бы не пил.

Мама отвечает что-то тихо, плаксиво.

Меня словно обливают кипятком. Пристроить. Как вещь. Отдать кому-нибудь, «лишь бы не пил». Нет. Нет и нет! Я не вещь! Не хочу быть чьей-то жалостью или обузой! Не хочу сидеть на шее у родителей, в ожидании пока моя жизнь медленно угаснет, как угас Мурат. Я умру, так и оставшись несчастной, серой тенью.

Выхожу из комнаты. Лицо горит, в глазах стоит пелена. Отец и мать сидят за столом, умолкают, увидев меня.

– Я не хочу замуж, – говорю тихо, но так, что слова падают на пол как камни. – И не буду сидеть у вас на шее.

Отец смотрит на меня как на пустое место. Строгое лицо ничего не выражает.

– И что ты будешь делать, дочь? Одинокая женщина с ребёнком… Работы в ауле нет. Ты знаешь.

– Что-нибудь придумаю. Я сильная. И должна жить полной жизнью, а не прятаться за забором дома. Не существовать, а жить и светить! Ради Аслана! Свет и тень не могут быть вместе. Я выбираю свет!

Впервые за долгие месяцы чувствую в груди не боль, а злость. Животный, инстинктивный гнев на несправедливую жизнь, что пытается меня задавить. Я чувствую за спиной присутствие сына. Его тёплое дыхание, его доверчивую улыбку. Он – мой смысл. Ради него я должна встать на ноги.

На следующее утро подхожу к отцу, когда он собирается выходить во двор.

– Папа, мне нужна твоя помощь. Не деньгами! – Качаю головой на вопросительно поднятую бровь. – Советом и… разрешением.

Он останавливается, разворачивается ко мне лицом.

– Говори.

– Я хочу держать коров. Несколько голов. Хочу научиться готовить сыр. Как делала твоя мама.

Отец молчит, оценивающе глядя на меня. Придирчивый взгляд скользит по моим рукам – рукам городской девушки, державшим шприцы, а не вымя.

– Тяжёлый труд, Светлана. Вставать до рассвета. Руки будут в мозолях, спина болеть. Ты справишься?

Уверенно киваю.

– Справилась с рождением ребёнка одна в чужом доме? – отвечаю я вопросом на вопрос. – Справлюсь и с этим. Это честный труд. Возможность доказать себе и вам, что я что-то могу…

В глазах отца мелькает что-то похожее на уважение. Он кивает.

– Хорошо. Двух тёлочек из своего стада я тебе выделю. И дам место в сарае. А там… посмотрим.

С этого дня моя жизнь обретает новый, суровый ритм. Ещё затемно, до первого крика петуха, я пробираюсь в хлев. Пахнет навозом, сеном, парным молоком. Этот запах сначала кажется мне чужим, грубым для избалованного носа. Но постепенно я начинаю находить в нём странное утешение. Это запах жизни. Настоящей, без обмана.

Я учусь доить. Сначала у меня ничего не получается. Коровы бьются, молоко не идёт. Пальцы затекают. Я злюсь, чуть не плачу от бессилия. Через несколько дней ко мне подходит старый пастух, наш сосед, дядя Магомед. Он молча берет мои руки в свои грубые, исколотые соломой ладони и показывает верное движение.

– Не силой, дитя моё, – хрипит он. – Лаской. Ты же мать. Знаешь, как быть ласковой. Пой ей, разговаривай. Она всё поймёт.

Я следую его совету. И это работает! Я начинаю тихо напевать коровам, Зорьке и Ласточке, те самые запретные песни. И они успокаиваются, доверчиво подставляют вымя. Тёплые струи молока звонкими струйками ударяют в подойник. Моя первая победа.

Дальше начинается самое сложное – сыроварение. Я достаю старые записи бабушки, расспрашиваю маму. Всё кажется невероятно запутанным: закваски, температуры, сроки. Первые сыры получаются ужасными – то резиновыми, то горькими, то просто расползаются в жижу. Братья, пробуя их, морщатся, но молчат. Мама вздыхает. Но я не сдаюсь.

Я превращаюсь в алхимика. Весь день я провожу у печи, над котлами. Руки теперь всегда пахнут молоком и травой. Они грубеют, покрываются мелкими ожогами и порезами. Очень устаю. Но усталость приятная. Тяжёлый, но честный труд, после которого не стыдно смотреться в зеркало.

И однажды утром происходит чудо. Я разворачиваю холстину, в которой зреет плод очередного эксперимента. И оттуда пахнет настоящим, душистым, аппетитным сыром! Я осторожно отламываю кусочек. Он упругий, с дырочками, с нежным, сливочно-кислым вкусом. У меня получается!

Я бегу в дом с этим кусочком, как с драгоценностью.

– Папа, мама, попробуйте!

Отец медленно жуёт, его лицо непроницаемо. Потом кивает.

– Похоже на сыр моей матери. Молодец, дочь.

Его слова дороже любой похвалы. Мама плачет, обнимая меня. Даже старший брат, пробуя, хмуро цедит:

– Ничего. Сойдёт.

Этот простой сыр даёт мне нечто большее, чем доход. Он даёт силы просыпаться каждое утро. Позволяет мне чувствовать себя стоящим человеком. Хозяйкой своей судьбы. Пусть маленькой, но хозяйкой.

Вечером, укачивая Аслана, я шепчу ему:

– Видишь, сынок, мы справляемся. Я не тень. Я свет. И мы с тобой будем ярко светить. Я обещаю.

Глава 13

Я стою на краю рынка. Воздух густой и сладкий от запаха спелых персиков, сушёных трав и дыма от мангалов. Где-то далеко кричат ослы, смеются дети. Солнце Кавказа сегодня особенно щедрое. Оно заливает золотым светом пёстрые ряды, лица людей, мои руки, сложенные на груди. Я привезла свои сыры. Их аккуратные круги