Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов Страница 63

«Остановка сердца в связи с воздействием электрошокера невозможна. Неоднократные разряды длительностью не более пяти секунд не влияют на работу сердечной мышцы и не приводят к летальному исходу или же каким-то серьезным последствиям для работы этого органа. В том числе в момент самого разряда не происходит никаких сбоев или дестабилизаций работы сердечно-сосудистой системы».

«Значит, произошло невозможное? – подумал я. – Но ведь оно произошло, и это правда. А заключение – это только бумага. Получается, что формально он вообще не умирал, что ли?» Но я ничего уже не сказал.

– А вот здесь распишись. Вот тут и вот здесь, где галочки.

Я вышел из комнаты с зелеными стенами, отдал на проходной пропуск, спустился по ступенькам крыльца, обошел большую весеннюю лужу во дворе полиции и вышел на улицу.

Не успел я пройти и двух шагов, как передо мной открылась лакированная дверца черного «мерседеса».

– Ну, как дэла, уважаемый?

Арсен Миносович. Только не в спортивном костюме, а в обычном, черном с белой рубашкой. Я даже не узнал его сначала.

– Что сказала Анна Павловна? – спрашивал он, тряся мне руку и заглядывая в глаза.

– Вы знаете Анну Павловну? – удивился я.

– Нэт, что ты, я нэ знаю. Тесть моего младшего брата Арутюна, – он сделал жест в сторону водительского места, и оттуда поверх опущенного стекла мне кивнул и улыбнулся незнакомый мужчина, похожий на любимого артиста моего дедушки – певец, забыл – Мамаев, нет, Магомаев! – в прокуратуре работает, вот он всэх знает. Садись, расскажешь по дороге. Ты кушать хочэшь?

Он сказал что-то водителю, и мы поехали в армянский ресторан.

* * *

Я еду в аэропорт. Сегодня прилетают папа с Машей. Теперь она будет жить с нами.

Уже совсем по-весеннему. Люди в рубашках, улицы в косых тенях.

Следствие по моему делу закончилось, хотя я не уверен, что оно толком и начиналось. Алмаса тоже вроде бы должны скоро отпустить за пересмотром его дела. Так говорит Хан. Мы мало общаемся в последнее время.

Женщина с ребенком просит меня поменяться с ней местами. Их сзади укачивает. Я беру свою сумку и иду в самый конец длинного междугороднего автобуса. Тут даже интересней и просторно. Отодвигаю шторку на окне.

Рука практически не болит. Я сходил на рентген в поликлинику. Перелома нет, только вывих. Но в баскетбол пока не играю. Арсен Миносович тем не менее каждый урок ставит мне пятерку. Я улыбаюсь, глядя в окно автобуса, пытаюсь понять. Значит, за почти восемь месяцев стоило мне один только раз, молча, утаить правду, и это сыграло «решающую роль» в моей судьбе. Арсен Миносович не забыл того, что я тогда не выдал его и нашу химичку Бурёну. А те бессчетные разы, когда я говорил правду, они – воздух, ни к чему. Меня разве что стали считать «девиантным». Я понимаю, что это в отместку за субботник и прочее. Я к тому, что сто и больше раз правды ни к чему не привели, а один раз лжи – привел! А к чему должна была привести правда? Я чего-то не понимаю сам…

Мы проезжаем мимо высокого здания с башенкой в виде беседки. Сворачиваем. Стоим в пробке. Потом набираем скорость. Мелькает эстакада. Одна, другая. Крутой склон высокой голой горы уже покрыт зеленью. Я запомнил ее, когда мы в первый раз ехали из аэропорта. В салоне прохладно, приятно сумрачно и сзади потряхивает, набрали скорость на шоссе. Моя сумка падает на пол, я поднимаю. Там, в сумке, Машин медведь, я хочу, чтобы он тоже ее встретил. Не стану ничего рассказывать. Лиза в последнее время сторонится меня. Это только в книжках женщины бросаются на шею своим спасителям. А значит, наше пари уже недействительно. Возможно, она просто не успела испугаться, не поняла, с кем имеет тогда дело. Или ей неприятно думать, что я… Она чувствительная. Мне тоже. Особенно неприятно, что я косвенно оговорил невинного человека, пускай и бандита, выгораживая своих друзей. Но я ведь попробовал. Я ведь сказал правду! Следователь Анна Павловна мне не поверила. Не знаю, искренне или ей так велели. Арутюн из прокуратуры. «Одна маленькая неправда ведет к большой» – как пишут в правильных книжках.

В глазах Баллона, Грека и Жустика я так и остался кем-то вроде стукача. Хан же не станет им все объяснять. Да и сам он не знает, чего мне стоили поиски его брата. Хотя сейчас какие-то сапоги – это уже, конечно, полная чепуха, по сравнению со всем остальным. «Отлично, – думаю я, – отлично». Вспоминаю папу. Он прав, «победитель действительно не получает ничего».

Может быть, мне пойти снова. Я найду эту Анну Павловну. Я смогу сказать ей опять правду, я бы смог… наверное. Но зачем? Я сделаю всем только хуже.

На обочинах мелькали рекламные щиты.

«Запчасти».

«Щебень».

«Пиломатериалы».

«Пенобетон».

«ГВЛ».

«ПВХ».

Меня позабавил один – «Рай гипсокартона».

«Вот именно», – думаю.

Примечания

1

Конечно, как и все, в детстве я любил кинотеатры. Утренние сеансы по 10 копеек за билет. Мороженое. Возможно, именно об этом я вспомнил, когда меня исключили с третьего курса института за систематические пропуски. Мне не хватало духу устроиться, например, в порт, докером. Я сомневался, как я освоюсь в бригаде, среди суровых мужиков. А кинотеатр казался местом спокойным, вот я и пошел учеником киномеханика. Я думал, там работают тихие, культурные люди. Я пришел туда в черных джинсах, худой и застенчивый. Меня охотно приняли на работу, что было само по себе подозрительно. До этого мне везде отказывали. А здесь все приветливо улыбались, и скоро я с удивлением понял, что в кинотеатре работают одни женщины. Директор, главный инженер, четыре киномеханика, билетерши и уборщицы. Единственным исключением был художник, которого я так ни разу и не встретил. Он подрабатывал в нескольких местах, и я видел только афиши, которые он писал. В каком-то смысле этого было достаточно, чтобы составить представление. И вот я пришел и стал учиться, как заряжать пленку в аппарат, как в конце одной части фильма, заметив сигнальную точку в углу кадра, переходить на показ с другого аппарата, или, как это называлось на профессиональном языке, «поста». Было несложно, и большую часть времени я страдал от безделья. Учили меня две некрасивые девушки, родные сестры. Помню, что у одной были светлые волосы, и у другой тоже. Во всем остальном никакого сходства между ними не было. Помню,