Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов Страница 43

Алмасом, то есть Хан с Дедом, были друзьями, хотя у них это было периодами. Вместе ходили на лыжах. У них была дача в лесу за городом. Однажды чуть не сгорела. Или кто-то из друзей Алмаса пьяный там уснул, или за долги поджигали, я не помню точно. Это Жустик рассказывал. Он в курсе, потому что его родители дружили с родителями Хана, которые старались их тоже приобщить к своему пирамидальному бизнесу, давали им читать книжки про денежный квадрат. Жустик считает, что в будущем мире биотехов деньги будут не нужны. А родителям его пока еще нужны. И они читали про квадрат, вложились, взяли кредит, но у них не пошло что-то. В общем, квадрат сработал не в ту сторону, против них. И родители Жустика даже заявление в суд написали на эту «Тяньши». Но им там сказали, что в суде их уже складывать некуда. (Да, я вспомнил, какая там маленькая комната.) Тогда родители Хана и Алмаса пошли к родителям Баллона, хотели помочь им начать новую жизнь. В пирамиде. Я могу себе представить теперь, чем это кончилось. К Греку идти не стали, побоялись. Хотя отец у него очень добродушный. Я однажды заходил к младшему Греку домой за велосипедным насосом. Видел на стене фото его отца с каким-то негром, тоже православным священником. Негр стоит в черном, с серебряным крестом, а Грек-старший весь в золотой парче. Дома он форму не носит, даже ничего такого назидательного или про церковь не сказал. Спросил, люблю ли я птиц. У них дома клетки с канарейками, попугаями, сойками. А телевизора нет. Зато книг много, есть старые, с потертым золотом обложек. Грек-младший действительно самый младший в семье. Кроме него, есть еще две сестры и два брата. Но они уже взрослые, живут отдельно. Целая греческая колония. Батя угощал нас чаем. Рассказывал, как в молодости он хотел стать оперным певцом, учился на вокальном отделении Института искусств. Он даже спел нам немножко из арии Мефистофеля: «На земле весь род людской…» Сильно так, аж стекла в серванте зазвенели и птицы замолкли в клетках.

– А почему не стали? – спросил я.

Оказывается, его отчислили из института за то, что он пел в церковном хоре, а был при этом комсомольцем. Одна дотошная журналистка по фамилии Барабаш проведала и написала статью в газете, дескать, какой ужас, комсомольцы поют в церкви. Вот Грека-старшего и выперли, а с ним еще несколько человек с их факультета.

«Провели кампанию». Грек сохранил даже вырезку статьи из газеты. Показывал.

– А ведь, в сущности, она была права, – смеется он, – не нужно было в комсомол поступать. Двурушничество. И кроме того, если бы не она, то даже не знаю… Выходит, она мне путь указала. Пути Господни…

А я подумал: «Вот стерва». У меня нерелигиозное сознание. И я не верю тем, кто так рассуждает, что все к лучшему и всех прощать.

Я подумал, что нужно об этом спросить. Раньше бы только подумал, а теперь взял и спросил:

– Зачем тогда молиться, если все от Бога, а значит – уже и так хорошо, по плану?

– Если ты это понимаешь, то, конечно, можно за себя уже и не молиться. Тогда надо за других, которые еще не готовы этого принять, – спокойно ответил Грек-старший.

И я тогда заметил, что спорю с ним не потому, что я против, а, наоборот, потому, что он мне как-то сразу понравился с этими своими птицами, седой бородой. Сначала он показался мне старым, но, когда стал говорить, я забыл об этом.

Я сказал ему, что все в жизни очень неопределенно.

– Почему же неопределенно? Для этого человеку и дана смерть, – сказал как о чем-то очень хорошем.

Грек гордится своим отцом, считает его самым крутым священником.

– Почему? – спросил я.

Не потому, что я сомневался в этом или мне было важно, а потому, что уже стал привыкать к этой своей вредности, которую другие считали правдивостью.

– А то нет! Двадцать лет служит, а машины до сих пор не имеет.

Я понял, что хотел этим сказать Грек, и в душе с ним сразу согласился. Но сделал вид, что задумался, и потом сказал:

– Знаешь, мне не кажется, что отсутствие тех или иных предметов быта может само по себе являться доказательством профессиональных качеств.

Грек-младший посмотрел на меня и сказал:

– Ты, Славка, когда про призраков и подводные лодки рассказывал, лучше был.

Машины у всех разные. Мой папа ездит на старенькой «Королле-универсал», которую ему уступил по дешевке его здешний приятель Вадим, вечный строитель своей дачи. Он на этой «Королле» на дачу раньше доски возил. Теперь багажник не закрывается, на проволоку завязывать надо. Машина у папы пенсионерская, конечно, но еще крепкая.

У Герды Николаевны щегольской «Лансер», правда, битый по всем углам. Даже жалко. Как она так водит?

Предки Хана ездят на «Крузере» молиться своему квадрату и доить лохов.

У Эдуарда Ивановича, бати Баллона, в гараже стоит под чехлом «Волга» ГАЗ-24. Иногда они со Снежаной Сергеевной приходят ее мыть. Помоют, посидят аккуратненько внутри. Представят, будто они путешествуют на этой «Волге» по Крыму. Выпьют крымского вина, мысленно полюбуются Карадагом и, счастливые, идут домой.

Машину родителей Жустика пожрал денежный квадрат.

Алмас меняет машины каждые полгода. Он ездит, не заглядывая под капот, а потом продает и покупает новую. Но обязательно красную или черную. Такой у него вкус. Сейчас у него красный джип Wrangler. А это полтора лимона, если не новый, конечно.

У родителей Лизы нет машины, и, как я догадался, она немного этого стесняется. Это хорошо. Хотя бы одна уязвимая точка у нее есть. А то сплошное совершенство – танго, испанский. Оказывается, Лиза – бедная. Вернее, из бедной семьи. Я мало о ней знаю, а она сама не рассказывает. Значит, я не вызываю у нее доверия? Значит, до сих пор не стал для нее «близким человеком».

Мне стало обидно от этой мысли, и я однажды спросил ее. То есть обижался я на одно, а сделал вид, что обижаюсь на другое, и спросил:

– А что тебе Алмас тогда на ухо шептал?

И я сразу увидел, что спросил зря. Вернее, напрасно беспокоился. Лиза не стала бы так смотреть, если бы ей было что скрывать. Но она продолжала скрывать просто так, без опаски, и ответила насмешливо:

– А зачем тебе?

Ей нравилось скрывать то, что на самом деле не тайна, нравилось дразнить меня. Я это почувствовал и мог