100 ужасов Станислава Зельвенского - Станислав Игоревич Зельвенский Страница 2

и больше новинок, и еще больше фильмов не на английском языке, и еще больше фильмов по сценариям Ларри Коэна. Но сто — тоже не так мало. Едва ли кому-то понравится все подряд. Но я могу ручаться, что каждый найдет что-нибудь, что он еще не видел, и не пожалеет. Нас объединяют кошмары — даже если это последнее, что нас объединяет.

А

А теперь не смотри 

У англичан Джона (Дональд Сазерленд) и Лоры (Джули Кристи) тонет в пруду маленькая дочь. Спустя некоторое время они оказываются в Венеции, где Джон реставрирует церковь. Лора знакомится с двумя сестрами, одна из которых, незрячая и якобы ясновидящая, предупреждает, что Джону грозит опасность. В городе тем временем действительно происходит серия убийств.

По иронии именно самые штучные, нетиражируемые вещи все стремятся повторить — и это случай «А теперь не смотри», фильма невероятно влиятельного и в кино, и в музыкальных видео, несмотря на то, что при попытках разобрать его и выяснить, что внутри, какие-то ключевые детали неизменно закатываются под диван. Алхимический метод Николаса Роуга, бывшего оператора, принято описывать через его фирменный ассоциативный монтаж. Фильм сложен из цветовых пятен, как церковная мозаика, над которой работает Джон. Что они обозначают и как соотносятся друг с другом, можно понять, только закончив и чуть отстранившись. Ключевое пятно — красного цвета, цвета опасности: макинтош утонувшей девочки то и дело отражается в шарфе, свече, салфетке, фигурке, которая мерещится герою среди каналов.

Но фильм, конечно, не сводится к техническим достижениям и нарративным фокусам, шинкующим течение времени (в скандальной эротической сцене герои одновременно занимаются любовью и одеваются к ужину). Роуг, который вслед за Хичкоком воспользовался историей Дафны Дюморье, наделяет камеру особенным эмоциональным чутьем, позволяющим находить кинематографические эквиваленты горя, растерянности и страха в архитектурных деталях, поверхностях, тех же цветах. Венеция, самый дезориентирующий город на свете, застывший, как студень (сравнение из сценария), во времени и пространстве, накрывает героев с головой. Как можно было надеяться на исцеление в месте, состоящем из воды? Это фильм про зрение, как намекает название, и феноменальный Сазерленд с его пшеничными усами и неважнецким итальянским становится героем античной трагедии не из-за своей потери, а из-за своей парадоксальной, упрямой слепоты.

Б

Битлджус

Счастливые, хотя и бездетные супруги Мейтленды (Алек Болдуин и Джина Дэвис) гибнут в автокатастрофе и остаются привидениями в собственном доме, куда вскоре въезжают новые жильцы Дитцы (Кэтрин О’Хара и Джеффри Джонс) — неприятные нувориши из Нью-Йорка с дочерью-готом Лидией (Уинона Райдер). Она единственная может видеть Мейтлендов и им сочувствует. Чтобы избавиться от Дитцов, призраки подумывают обратиться к «биоэкзорцисту» — крайне развязной демонической сущности по имени Битлджус (Майкл Китон).

Фильм, давший старт карьере Бёртона как маэстро полушутливой популярной готики, быстро превратился в классику для семейного просмотра на Хэллоуин и проходит скорее по разряду комедий, чем хорроров. Вполне ли это справедливо? Известно, что первоначальный вариант сценария был более жестким и взрослым, и он периодически проглядывает через косметический ремонт: скажем, сватовство Битлджуса к несовершеннолетней Лидии — очевидный эвфемизм его истинных желаний. Но вопрос не только в рейтинге PG: при всем юморе Бёртона дом, который он построил для Мейтлендов, сложен из нешуточных кошмаров. И пакостник Битлджус, вдохновенно сыгранный будущим Бэтменом, — самый нестрашный из них.

Куда больше пугают незнакомцы, расставляющие свое ужасное искусство по твоей гостиной, пока ты бессильно подглядываешь с чердака. Интересно, что Бёртон сделал Дитцов не просто жлобами, а с претензиями, и главный негодяй в фильме — дизайнер интерьеров, то есть злой двойник самого режиссера. Американская субурбия прямо на наших глазах теряет невинность, трансформируясь в сомнительный арт-объект. И после смерти отдых тоже не предвидится: там коридоры, как в немецком экспрессионизме, песчаные черви, как в «Дюне», и бюрократия, как в советском жэке. Единственное убежище для героев — игрушечная модель городка, в которой есть даже могильные плиты с их именами. С годами Бёртон будет становиться все сентиментальнее, это — самая злая и совершенная его работа.

Ближайший родственник

Линда (Джеки Керин) возвращается в родной городок, чтобы вступить в наследство: мать, с которой они давно не виделись, оставила ей семейный особняк Монклер. Уже несколько десятилетий он служит домом престарелых. Вместе с особняком Линде достаются его тайны. Дневник матери полон угрожающих намеков. Кого-то из постояльцев вскоре находят утонувшим в ванне.

Одна из жемчужин австралийской «новой волны», фильм новозеландца Уильямса много лет провел в незаслуженном забвении, пока однажды Квентин Тарантино на камеру не признался ему в любви, сравнив с «Сиянием». Параллель весьма шаткая: этот неторопливый триллер про скелеты в шкафу ближе к Дафне Дюморье, чем к Стивену Кингу, и к Марио Баве, чем к Кубрику. Но мысль, конечно, понятна. Атмосфера и ожидание в «Родственнике» важнее кровавой развязки, а неоготический поросший плющом Монклер с его скрипящими темными коридорами и не менее темным прошлым — центральный персонаж.

Хоррор в доме престарелых — превосходная идея, и Уильямсу, возможно, стоило поменьше показывать старого-нового бойфренда героини (его играет Джон Джаррэтт, будущий садист из «Волчьей ямы») и побольше — опрятных австралийских старичков. Но и бойфренд пригодится для хорошего кадра, и отдельным старичкам дадут выговориться, и главное сокровище тут, в любом случае, Линда. Мы ровным счетом ничего не знаем про героиню, но в ней столько спокойной эмпатии, столько любопытства, что от нее не оторвать глаз (актриса Керин вместо королевы крика станет детской писательницей). За кадром пульсируют зловещие синтезаторы Клауса Шульце, в кадре все очень прихотливо: много стекол, светильников и белых простыней, фонтан истекает кровью, со стены подмигивает Эндрю Уайет, оператор стэдикама с увлечением преследует гималайскую кошку. Плюс ударный, по-хорошему безумный третий акт, в котором у этой искусной стилизации под европейские кошмары наконец прорезается австралийский акцент.

Близнецы

Вскоре после Русско-японской войны потомственный армейский хирург Юкио (Масахиро Мотоки) открывает практику и женится на красавице Рин (Рё), потерявшей память при пожаре. Вместе с Рин в семейный дом как будто проникает что-то еще. Все жалуются на неприятный запах. Родители Юкио умирают при странных обстоятельствах. Наконец доктор встречается с виновником происходящего — своим двойником, который тут же сталкивает его в колодец.

Отойдя от урбанистического технокошмара, Цукамото обратился к костюмному кино, взяв за основу этого фильма ранний рассказ Эдогавы Рампо. Но почтенный жанр и источник не должны вводить в заблуждение — за изысканными декорациями поздней эры Мэйдзи скрывается все тот же бешеный трансгрессивный хоррор, которым знаменит автор «Тэцуо». На это, впрочем, намекают уже первые кадры, вспыхивающие из черноты титров: крысы и черви, обгладывающие какой-то каркас. Отчаянная цветокоррекция, то статичная, то сверхподвижная камера, хореографические этюды, инфернальный саундтрек — народный хор в гостях у индастриал-группы.

«Близнецы» — что-то вроде «Джекилла и Хайда», но в случае этого доктора метафора Стивенсона наложена на японские представления о мире, помещена в новый культурный контекст. Что, если пресловутая цивилизованность Джекилла — снобизм и слепота? Важнейший элемент сюжета — эпидемия, которая бушует в близлежащих трущобах; в ключевой, переломный момент Юкио приходится буквально сделать выбор (легко угадать какой) между зараженным ребенком нищенки и покалечившимся спьяну градоначальником.

Другой вероятный родственник фильма — «Связанные насмерть» Кроненберга, кумира Цукамото: близнецы становятся участниками все более озадачивающего, в том числе для Рин, эротического пасьянса. Многочисленные флешбэки в прошлое персонажей одновременно