Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал Страница 44

Я указала на деревянные дощечки на земле.

– Грустно Биму точно не будет. У него теперь свой домик и новые друзья. Думаю, они его уже встретили.

– Я знаю про них, – вздохнул Антошка. – Но собаке нужен человек. А человеку – собака.

Я улыбнулась, чуть не заплакав:

– Скоро у них всех будет друг-человек. У Бима будет там новая хозяйка. Будет гулять с ним, кормить, играть…

Я повернулась. Справа осторожно подкралась Ася.

– У нашей бабушки тоже будет свой домик.

Разложив большое лёгкое одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов, на васильковом лугу, мы присели и взяли каждый по гостинцу из уже знакомой корзины. Было горько, но начинка напоминала: сладость жизни никуда не исчезла и всегда будет, просто жизнь пойдёт по-другому, не останавливаясь, как бы грустно ни было кому-либо из нас и как бы долго мы ни были в печали. Чем больше я проглатывала свежий хлеб, тем больше чувствовала, как он меня исцеляет.

Когда я прихожу к бабушкиному домику, к его порожку кладу комочки хлеба. Комочки съедают лесные звери. А крошки уносят птички.

Наблюдая за ними, я мысленно спрашивала у себя: «Откуда они знали, как нужно прощаться, провожать в последний путь? Выкопать могилу, положить тело в гроб, помянуть? Они – дети! Откуда в них всё это?»

Метафора

Алексей Вайзель

Родился 19 ноября 1971 года.

Поэт. Прозу пишет редко, небольшими порциями.

Печатался в рязанском арт-проекте «Рязанёр».

В творчестве и жизни твёрдо и уверенно стоит на позициях бескорыстности искусства.

Один из трёх членов рязанской группировки поэтов-передвижников «Стихорейв». Участвовал в деятельности рязанской поэтическо-музыкальной группы ООО «БМВ».

Разнообразен и самобытен.

С остальным творчеством можно ознакомиться здесь: https://vk.com/weizell.

Схема

(рассказ)

Ю. Т.

Нас у мамки семеро, кладбищенских псят-перекормышей, толстеньких шаров на несуразно больших лапищах, в которых больше путаешься, чем на них ходишь. Люди ведь появляются на кладбище, как правило, с разверстыми кровоточащими сердцами и слишком часто с едой. Еду у них не принято выносить с кладбища. Еда достаётся нам.

А мы учимся охранять. Учит нас пожилой Пётр, не то наш, не то из людей, так и не понять маленькой моей пёсьей башкой, хотя я самый умный из всех, это все и говорят. Мамка щас собирает нас на учёбу: кормит тех, кто ещё при сиське, облизывает тех, кто поскуливает от режущихся клычков. А вон и Пётр корячится, машет культёй и рычит что-то на нашем, перемежая его всхлюпами по-людски. Его, кажется, толком и не понимает никто: ни псы, ни люди.

Каждый занял своё место в Схеме, и мы потрусили на учебный Обход.

Вообще мамка говорила, что папка говорил, что Обход надо совершать ночью раз в три псочаса, но у нас-то учебный; а так настоящие Сторожа днём обычно спят под ёлками у Почётного Гражданина Города Битых – очень блестящая чёрная каменюка и долго не остывающие чёрные же плиты под лапами.

И вот мы бежим в учебный Обход – впереди по-паучьи скользит Пётр, мельтеша и без того мельтешащими тенями на широкой спине; сзади, строго по Схеме, – мы, будущие Сторожа, чередуя Верхнее чутьё с Нижним и остановками для считывания и обновления информации, всё планово.

Вдруг… нет, даже не так, не вдруг!

Это было как невидимая стена, о которую я с размаху ударился грудью. Запах. ОЧЕНЬ знакомый, хорошо знакомый, почти родной. Запах друга. А потом я увидел его.

Андрюха молча шёл мне навстречу по пронизанной лучами, с неохотой пропущенными листвой старых клёнов, кладбищенской аллее, глядя под ноги и не замечая ничего вокруг себя.

Сердце моё облилось невыразимым облегчением счастья. А потом нахлынул восторг от океана воспоминаний!

Вот мы с ним после выпускного из школы, проливая больше мимо, льём в пластиковые стаканчики в парке дешманский шампунь, от которого наутро даже космонавты, говорят, сходили с ума; вот он срёт в барабан бетонного пионера, держась за толстую шершавую шею статуи в полтора роста реального пионера, за то, что с…ка сторож выгнал нас ночь-полно́чь с дачи детского лагеря, куда вписал нас нелегально, но за мзду, мотивируя изгнание тем, что едет начальство со шлюхами побухать и ему наваляют; вот мы сидим, оцепеневшие от молочища, на лесной стоянке у реки, а вокруг нарастает ужасное шуршание маленьких ежиных лапок, а мы не можем, мы просто не можем издать ни звука или пошевелиться, и лишь когда маленький мокрый холодный носик касается моей голой пятки, я ору во всё горло и неизвестным образом оказываюсь на столе. Андрюха орёт тоже, а вокруг – похожая на энтропию ежиная паника улепётывания!..

Андрюха!

Я распахиваю сердце, как объятия, и делаю шаг навстречу…

На меня сверху вниз глядят тёплые, добрые, но абсолютно отстранённые глаза, не излучающие узнавания, лишь всплывающие, словно цветы в луже, что под краном на Центральной аллее Героев, – сначала недоумение, потом удивление, потом улыбчивое тепло.

– Привет. – Он присаживается на корточки. – Ты кто такой, мелкий, но красивый?

Протягивает ко мне руку, даёт обнюхать, и… я послушно обнюхиваю!

Что?!

На меня обрушивается понимание. Я вспоминаю сразу всё, оптом, за всю прожитую мною жизнь и за каждую секунду в отдельности. Я знаю, где моя могила. Всего в паре псошагов от Гнезда.

Я падаю брюшком на плитки с подломившихся неловких лап пятимесячного щенка. Андрюха много раз повторял, что сколько бы у самого распородистого пса ни было медалек, биологически он всё едино канис вульгарис, то бишь собак обнаковенный. Он всегда был канифилом.

На меня обрушивается понимание. Я вспоминаю сразу всё, оптом, за всю прожитую мною жизнь и за каждую секунду в отдельности. Я знаю, где моя могила.

Я лежал и поскуливал, а Андрюхины руки с неожиданно приятной ласковостью умело чесали мне бока и спину. Вскоре я затих и провалился в оцепенение.

Наконец он поднялся с корточек, с улыбкой отряхивая руки друг о дружку, бурча что-то вроде «экийжетыпыльныйбратец», и пошагал, помахав мне одной из них на прощанье, прочь.

Меня подбросило, я ринулся за ним с воплем: «Андрюха, это же я! Ты чё, это же я, Славка!»

Но из горла моего вырывался только громкий жалобный скулёж.

Не поворачиваясь, Андрюха сгорбился, услышав, и пошагал быстрее. Я тоже прибавил в попытке