Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал Страница 4

Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!

После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы. А за неисполнение приказа два наказания: расстрел на месте или трибунал, у которого приговоров тоже два: штрафбат или высшая мера. Дважды два – четыре. Стоило подумать. Тем более что бабушку твою к тому времени уже эвакуировали.

Но мы решили, и я поехал. Всё прошло удачно, нам потом поцелуев от врачей и медсестёр немало досталось. А если разобрались бы, что везли, – ни меня, ни отца твоего, ни тебя бы не было. Да и кто знает, может, и родных личного состава медсанбата – тоже. Так что награда мне выпала совсем другая.

– Дед, медсанбат – это типа больница?

– Ну да.

– Ты говоришь: вы лечили?

– Резали и зашивали. Как могли. Смена – шестнадцать часов, выходной – раз в месяц. Не хватало йода, шёл в ход бензин. Не хватало бинтов, стирали старые. Кровь порой переливали от медсестёр и самих хирургов, когда срочно требовалось. Не хватало белков в рационе – выводили ходячих собирать малину, на ней червячки – чистейший белок. И врачи почти все их ели. У нас были только хирурги. Простых болезней встречалось совсем мало. На четыре года все забыли, что такое простуда, язва, радикулит. Терпели люди, жили надеждой: вот победим, тогда и болеть будем. Раненые тоже непростые были. Дырка в шкуре – полдела. Основная – в голове. Сначала досада – попали, потом страх – успеют ли к врачам доставить, потом эйфория – жив, из ада выскочил, уцелел. А потом паника: как жить с этим? Кому я нужен штопаный-перештопанный на скорую руку? Психовали люди, что говорить… Поступали шоковые и порой сильно не в себе. Истерили, с кулаками лезли, оружием угрожали…

Но потом брали себя в руки, никаких психологов и санаториев, потому что мысли не приходило жаловаться: тремор, сон плохой, живот слабый, писюн вялый. Слово «реабилитация» совсем в другом смысле существовало.

Лечили строго всех. При первичном осмотре зорко следили, куда ранен боец, нет ли самострела, не пулевое ли ранение в спину у офицера? Если видели, что солдат сам себя повредил, то таких ставили последними в очередь на оказание медпомощи. Их судили тройкой военно-полевого суда, затем конвоировали в свою часть, где вешали или расстреливали перед личным составом. А дела офицеров передавали в военную прокуратуру. Вот так-то. Не все выдерживали первую линию.

На передовой, чтоб не рехнуться, больше двух недель нельзя. Ротному жизни – две-три атаки. Или одна, если скотина. Свои уложат. Полностью уходит что-то такое, что держит палец на курке под контролем. Для этого артистов по войскам возили, чтобы не теряли связь с людьми. Политруки газетки читали. Не на всех это действует. Человек с ружьём всегда опасен. После войны шалить стали победители, вернулись и те из молодых, кто, кроме как убивать, ничему не успел научиться.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы.

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Как это?

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Дедушка, а ты, получается, за всю войну ни разу не выстрелил?

– Один раз пальнул.

– Из чего?

– Из пистолета.

– Промазал?

Дед улыбнулся:

– Как раз попал. В потолок стрелял. Меняли мы дислокацию. В деревне развернулись, приготовились к приёму. Меня определили в какую-то избу. По законам военного времени зона в тридцать километров от линии фронта должна быть освобождена от гражданских. Не покинувших её расстреливать на месте. Толпы беженцев в кино – это не только от немцев люди уходили, наши тоже их гнали. Так вот, к вечеру пришёл я и слышу: кто-то в подполе есть. Стукнул, крикнул – вылезают из погреба двое. Он и она. Спрашиваю: «Вы почему здесь? Приказа не слышали?» Они – в ноги: «Некуда нам идти, как-нибудь здесь пересидим, вы же их скоро погоните?» Достал я пистолет и бахнул: «А ну вон отсюда!» И выгнал.

А потом подумал: попадётся парочка заградотряду, те допросят с пристрастием, они и выложат – военный их отпустил. И придут тогда за мной. Оба вполне могли и подсадными быть, и шпионами – такое тоже бывало. Приказ-то я не выполнил! Надо было пристрелить их к чёртовой матери! В заградотрядах отпетые головорезы служили, ой-ёй-ёй! Их потом тоже демобилизовали, по домам распустили… Кто в милицию пошёл, а кто – наоборот… Между ними порой такие битвы бывали – будь здоров! Их после в одну больницу свозили, они и там продолжали…

В комнату ворвалась разгневанная бабушка:

– Замолчи! Сколько можно? С ума сошёл? Зачем ты мальцу всё это рассказываешь?

– А кто ему скажет правду? Забыла, как тебя в Малаховке в сорок шестом чуть не убили за какие-то паршивенькие часики и рубль с мелочью? У любого дела есть изнанка, и замалчивать её преступно. А им на стадионах ряженых дурней показывают. Да ещё и по всем каналам, да так красочно, так счастливо про войну. Спроси его, ему, небось, на фронт хочется. Побеждать. И молчат, не говорят, что воевать – тяжёлый труд. Труд! Тяжёлый! Круглосуточно! Который без знаний и навыков очень быстро заканчивается братской могилой.

А что они видят? На экране наши, даже умирающие и убитые, – красивые, румяные, а живые – весёлые, ловкие, симпатичные. Там подвиги, девки с завивкой на все вкусы,