Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал Страница 28

тишина, будто уже умер. Потом пение начинается, разговоры, не соседей, нет, незнакомые голоса, и говорят, говорят… А понять ничего нельзя. На чужих говорят языках каких-то. Когда долго живёшь один и знакомых почти не осталось, то и всё вокруг уже чужое, постороннее. Идёшь по двору – и никто тебя не знает, не замечает, и ты никого не узнаёшь, словно уже на другом свете. Не оттуда ли доносятся звуки-то? Кто-то помнит о нас, вспоминает, зовёт…

– Прекрасно я вас понимаю, – сказал Вериков. – Я моложе вас, а иногда… так хочется тишины! Я вот всё чаще отключаю свой телефон. Не можется ни с кем разговаривать. Никаких обещаний и объяснений. Сколько в своей жизни бесполезных часов я провёл с другими! Сколько пустых разговоров! О какой ерунде спорили! Теперь, если встречаю знакомых, стараюсь их обойти. Говорю себе: «Он был знакомым когда-то, в то позапрошлое время… Сейчас я его не знаю. Того человека, которого я знал, больше нет, в настоящее время его не существует. Тогда был другой, осталась лишь оболочка». Хорошо чувствую себя лишь наедине с собой, когда никто не мешает думать.

– Нет, Вадим Яковлевич, – сказал сосед снизу. – Вот я бы поговорил иногда, с удовольствием бы поговорил, если б было с кем. Никого не осталось. Телефон не звонит, и отключать незачем. А ведь были жена Васильевна, сын, дочь… Дочь, правда, жива, только живёт далеко. Не пишет. И пойти мне некуда… Последнее дело, поговорить не с кем. А ведь есть что вспомнить, жил ведь. И куда все подевались? Иногда кажется, что я только за дверь вышел, в магазин сходить. Ну, может, разговорился с кем во дворе, задержался малость. Возвращаюсь – никого нет, все съехали, потерялись, жизнь прошла. Как-то на улице вижу: идёт моя Васильевна. Да ведь точно она! Пошёл было за нею, потом одумался… А про звуки я вам вот что скажу… Здесь было кладбище…

Вериков отмахнулся:

– Ну так что же? Мне коллега обещал привести специалиста по НЛО. Он тебе, говорит, в два счёта выгонит «барабашку».

– И это бы не худо. Вы учёный, вам лучше знать.

– Да что мы знаем?! – нервно заговорил Вериков. – Вот я знаю определённо, что звук является ночью, около двенадцати. Это факт. А что дальше? Почему возникает звук, кто его творит – неизвестно. Первопричина от меня скрыта. Может быть, она и вовсе отсутствует в цепочке причин, доступных нашему пониманию. Жена вот уверена, что звука этого вообще нет, есть только моё воображение, и это для неё – тоже факт. Значит, чтобы существовало истинное, должно быть что-то ещё, за пределами нами видимого и слышимого. Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует. Для тех, кто не верит, его нет. А уж в комнате шумит, на улице где-нибудь или у меня в голове – в принципе безразлично. Ведь и внешний звук тоже слышим мы головой…

Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует.

Сжимая голову руками, Вериков отвернулся от старичка соседа и стал смотреть в окно.

Вечером приехал сын. Наедине, чтобы жена не внесла в разговор сумятицы, Вадим Яковлевич рассказал ему о своих мучениях, попросил совета. Артур, следователь по уголовным делам, как всегда, чем-то удручённый, непролазно занятый делами, слушал не очень внимательно.

Зато сразу же взял быка за рога:

– От меня что требуется? Могу установить наблюдение с улицы, для начала камерой, инфракрасной, в темноте видит. Телефон ваш на прослушку поставлю. Опрошу свидетелей.

– Каких свидетелей?

– Соседей, дворника, управдома. Кто-то хулиганит, не может же, чтобы никто ничего не видел. Свидетели всегда находятся. Что-то в видиках остаётся…

Вошла Алла Сергеевна:

– Извини, Артур, но не то ты говоришь, совсем не то! У отца, скорее, в голове шумит, возможно, из-за давления. Да разве его заставишь провериться!

– Не знаю, кто из вас прав, – сказал Артур. – Если чьи-то показания не подтверждаются другими свидетельствами или вещественными доказательствами, суд не обязан им верить. Извини, отец, но похоже на депрессивную манию. В самом деле, пора тебе позаботиться о здоровье. Ты нас пугаешь…

– А ты – меня, – сказал Вериков, смеясь. – Я тебе не подследственный, чтобы снимать с меня показания. И вот что… зима прошла, самое время побывать на даче. Мне главное – проверить, увяжется ли звук за мной.

– Идеально! – сказал Артур. – В самом деле, надо тебе сменить домашний режим на дачный. А с привидения возьмём подписку о невыезде. Это у тебя в голове шумит, пап, следи за давлением.

И нежным движением прижал голову отца к своей, будто в самом деле надеялся таким образом услышать тот диковинный шум.

Пришла весна. Вериков почти привык к «посланцу иных миров», как он в шутку называл звуковое привидение. Он, правда, слегка изменил график жизни: спать ложился пораньше, а проснувшись в полночь, пару часов, чтобы успокоиться, работал в гостиной; когда удавалось, досыпал днём. Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Копание грядок на воздухе, купание в бане или что другое подействовало, но только первую ночь на даче Вериков провёл без просыпа и очнулся лишь на заре под истошные вопли лягушек. «Ну вот, а говорили, в голове шумит, – с удовольствием подумал он. – Нет, всё-таки на свете есть предметы, которых вам не сдать, аспирант Горацио!»

Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Спустя неделю, воскресным вечером, вернувшись в город, Вадим Яковлевич не стал дожидаться «барабашку» и сразу же улёгся спать. Ближе к полуночи его как будто толкнули в бок. Он открыл глаза. Стояла полная тишина. Вадим Яковлевич замер в ожидании. Посмотрел на часы. Время пришло, но звук не являлся.

Вадим Яковлевич встал, подошёл к окну, побродил по квартире. Он не знал, как быть, что надо делать. К тишине трудно было привыкнуть, она давила пустотой и бесконечностью, будто время кончилось или весь мир перестал