Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал Страница 113

давно пребывал в опале, и появление его имени на первых же страницах романа могло выглядеть вызывающе. Тем не менее оно прозвучало здесь дважды: в устах Максима Максимыча и в рассуждениях автора по поводу ермоловского креста на Военно-Грузинской дороге. Более того, описывая Пятигорск в повести «Княжна Мери», Лермонтов из множества водных лечебниц предпочёл упомянуть только Ермоловские ванны. Вот строки из журнала Печорина: «В одиннадцать часов утра, – час, в который княгиня Лиговская обыкновенно потеет в Ермоловской ванне, – я шёл мимо её дома».

Новенький, чистенький городок, каким мы видим Пятигорск в лермонтовском романе, многим обязан кавказскому главкому, прекрасно понимавшему значение этой лечебной базы для войск Отдельного Кавказского корпуса. Именно Ермолов положил начало продуманному и планомерному устройству курортной местности. В стихотворении, написанном здесь ещё в 1820 году, Пушкин отметил присутствие на водах и «юных ратников на ранних костылях». Также и Печорин замечает у источника, что «несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли, бледные, грустные». Когда в 1826 году в городе началось строительство каменного здания Николаевских ванн, то под фундамент была заложена плита с высеченным на ней именем Ермолова. В Пятигорске и по сей день одно из лучших зданий носит название «Ермоловские ванны».

О прославленном полководце Лермонтов ностальгически вспомнил и в самом большом своём батальном стихотворении «Валерик»:

Вот разговор о старине

В палатке ближней слышен мне;

Как при Ермолове ходили

В Чечню, в Аварию, к горам;

Как там дрались, как мы их били,

Как доставалося и нам…

Получив в начале 1841 года отпуск, поэт по дороге с Кавказа завёз Ермолову частное письмо от его бывшего адъютанта П. Х. Граббе (в то время командовавшего войсками Кавказской линии). Вскоре по личным впечатлениям Лермонтов создаёт образ генерала – покорителя Кавказа в стихотворении «Спор»:

И испытанный трудами

Бури боевой,

Их ведёт, грозя очами,

Генерал седой…

Именно Ермолов положил начало продуманному и планомерному устройству курортной местности. В стихотворении, написанном здесь ещё в 1820 году, Пушкин отметил присутствие на водах и «юных ратников на ранних костылях».

«Спор» – стихотворение странное. Лермонтов видит происходящее с какой-то очень высокой точки, несопоставимой даже с физической высотой спорящих Казбека и «Елбруса», буквально космической, охватывая взглядом чуть не полмира, от Урала до Нила. Странность же его в том, что после пронзительных, щемящих, облитых кровью строк «Валерика» здесь тон у Лермонтова совсем другой: он если и не приветствует неотвратимого, «страшно-медленного», завораживающего движения неисчислимых русских полков на Кавказ, то, во всяком случае, не имеет сомнения ни относительно моральной оправданности этого нашествия, ни относительно его победоносного исхода. Ермолов здесь узнаваем, хотя и не назван по имени, но Ермолов или кто-то другой – разве у русских мало боевых генералов?

В 1858 году путешествие по России совершил Александр Дюма. Побывав на Кавказе, он перевёл на французский язык несколько стихотворений Лермонтова, в том числе и «Спор». Свой перевод знаменитый беллетрист отправил Ермолову и в письме уверял генерала, что его славное имя хорошо известно во Франции ещё со времён Бородинского сражения, и выражал ему своё глубочайшее почтение. В строках его перевода упомянуто имя полководца – «старый генерал Ермолов» (Yermoloff le vieux général). И хотя в русском оригинале «Спора» имя Ермолова не названо, однако портрет генерала, нарисованный там, настолько точен и выразителен, что не вызывает никаких сомнений в том, о ком именно идёт речь.

В очерке «Кавказец» Лермонтов также нашёл повод упомянуть имя Ермолова. Здесь говорится о кавказской бурке, «прославленной Пушкиным, Марлинским и портретом Ермолова». Замечание как будто не слишком весомое, но, во-первых, важен сам факт, а во-вторых, даже это беглое, как бы вскользь, упоминание носит принципиальный характер: бурка – несомненный предметный символ Кавказа, и на самом известном своём портрете Ермолов предстал перед современниками именно в бурке.

С именем Ермолова был связан и неосуществлённый замысел Лермонтова – написать крупное произведение в прозе, составленное из двух или трёх романов. В рецензии на второе издание «Героя нашего времени» (и, можно сказать, рецензии посмертной, так как Белинский выписал для неё из «Одесского вестника» первое печатное сообщение о гибели Лермонтова в Пятигорске) критик передал, со слов самого поэта, намерение последнего написать три романа из русской жизни:

«Лермонтов немного написал – бесконечно меньше того, сколько позволял ему его громадный талант. Беспечный характер, пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни, – отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уединённой думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомлённом суетою жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа из трёх эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии, начинающейся “Последним из могикан”, продолжающейся “Путеводителем в Пустыне” и “Пионерами” и оканчивающейся “Степями”…»83

В 1858 году путешествие по России совершил Александр Дюма. Побывав на Кавказе, он перевёл на французский язык несколько стихотворений Лермонтова, в том числе и «Спор».

О характере содержания этой «романической трилогии» судить предельно трудно, если не сказать – невозможно.

О характере содержания этой «романической трилогии» судить предельно трудно, если не сказать – невозможно. Единственной подсказкой тут может служить уподобление её серии романов Ф. Купера84. Для самого Белинского это имя значило много. Он был не только страстным читателем и почитателем Купера. Произведения американца служили для него определённым эстетическим мерилом, и Белинский не раз упоминал его в ряду других, очень немногих, представителей «высшей художественной поэзии» – таких как Гомер, Шекспир, Байрон, Шиллер и Пушкин. «Живя в Пятигорске, – замечает критик в одном из своих писем с юга в 1837 году, – я перечёл множество романов и между ними несколько Куперовых, из которых вполне понял стихии североамериканских обществ…»85

Круг чтения Лермонтова также был невероятно широк. Но никаких замечаний о Купере он не оставил. О его интересе к американскому романисту мы можем судить только со слов Белинского. О задуманной Лермонтовым трилогии тот узнал, вероятнее всего, во время их встречи в апреле 1840 года в Ордонансгаузе, где Лермонтов находился под арестом за дуэль с де Барантом. Подробности этого свидания Белинский вскоре изложил в письме