Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал Страница 104

этот получил особую известность благодаря тем решительным мерам, которые принял генерал Ермолов для освобождения своего офицера, считавшегося одним из лучших в Кавказском корпусе. В письме к матери пленника он честью поклялся, что участь её несчастного сына не останется без внимания. Как повествует военный историк В. А. Потто, Ермолов «приказал вызвать всех кумыкских князей и владельцев, через земли которых провезён был Швецов, заключить их в Кизлярскую крепость и объявить, что если через десять дней они не изыщут средства к освобождению Швецова, то все, в числе восемнадцати человек, будут повешены на крепостном бастионе»49. Средства нашлись, и Ермолов, не желая платить их от имени правительства, сделал так, чтобы внёс их аварский хан.

Приведём ещё выдержку из записок хорошо известного на Кавказе военного топографа Ф. Ф. Торнау: «Вечерняя встреча в поле с конными людьми в мохнатых шапках, когда к тому же лица были укутаны башлыками и у передового ружьё вынуто из чехла, редко предвещала добро. Сердце сжималось болезненно, когда в степи неожиданно появлялась шайка подобных ездоков; рука судорожно ложилась на курок ружья или пистолета, и тоску отводило только в счастливом случае, если удавалось разглядеть у них более сапогов, чем чевяк: значит, казаки, а не чеченцы и не закубанцы»50.

Торнау очень хорошо знал, о чём писал: в своё время он осмелился, как говорили о нём горцы, «сунуть свою голову в пасть волку», то есть в одиночку проникнуть в горы. Эта дерзость обошлась военному разведчику слишком дорого: он провёл в мучительном плену два года и два месяца. Хозяин пленника Аслан-бек Тамбиев надеялся получить за него пять четвериков (двадцать пудов) серебряной монеты. История дошла до государя Николая Павловича, распорядившегося выкупить несчастного офицера, если разбойники умерят требования. Но горцы не пошли на уступки и оценили своего пленника буквально на вес золота. Достоверный и подробный в деталях рассказ Торнау о днях, проведённых в неволе, постоянно заставляет вспоминать пушкинского «Пленника»: здесь и тяжкие оковы, и распиленная цепь, и помощь влюблённой в узника девушки Аслан-Коз, снабдившей его лепёшками и ножом, и попытка преодоления при побеге полноводной горной реки Сагуаши. Правда, все описанные действительные события относятся к тридцатым годам XIX века, когда поэма была уже хорошо известна русским читателям. Ну что ж, это тот замечательный случай, когда не литература делает свои проницательные наблюдения над жизнью, а жизнь удивительным образом подтверждает реальность поэтического сюжета.

Реальным источником для «Кавказского пленника» мог стать и рассказ о злоключениях майора Павла Швецова, взятого в плен чеченцами в феврале 1816 года.

В посвящении к поэме он не преминул ещё раз вспомнить о своём недавнем пребывании в краю, «где рыскает в горах воинственный разбой».

Хотя в «Кавказском пленнике» Пушкин и упоминает гремящие цепи и ноги узника, закованные в «железы», передать средствами романтической поэмы весь ужас долгого плена было невозможно, к тому же автор имел в виду совсем другие художественные цели. В посвящении к поэме он не преминул ещё раз вспомнить о своём недавнем пребывании в краю, «где рыскает в горах воинственный разбой». О близкой угрозе нападения Пушкин мог судить и по личным впечатлениям, полученным во время кавказских странствий. В письме к брату он сообщал: «Ехал в виду неприязненных полей свободных, горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за ними тащилась заряженная пушка с зажжённым фитилём. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца».

Над «Пленником» Пушкин работал всю вторую половину 1820 года. Первый беловик был закончен к концу февраля следующего года, а ещё через месяц в письме к Н. И. Гнедичу (издавшему до этого «Руслана и Людмилу») Пушкин уже сообщает о намерении прислать ему для печати своё новое творение. Поэма увидела свет в Петербурге в 1822 году. Точнее было бы назвать её повестью, как значилось на титуле первого и всех последующих изданий. «Назовите это стихотворение сказкой, повестью, поэмой или вовсе никак не называйте», – писал об этом Пушкин своему издателю. Тонкая книжечка в 53 страницы имела приложение – портрет поэта работы Егора Гейтмана.

Не будем гадать, чем был вызван ошеломляющий успех поэмы у публики: картинами дикой природы, изображением ли воинственных горцев или историей трогательной любви юной черкешенки к русскому пленнику. «Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей повести… – признавался автор. – Вообще я своей поэмой очень недоволен и почитаю её гораздо ниже “Руслана” – хоть стихи в ней зрелее».

Характер главного героя, «потерявшего чувствительность сердца», он считал неудачным, простоту плана – близкой «к бедности изобретения» и соглашался, что «поэму приличнее было бы назвать “Черкешенкой”». Некоторая несообразность романтического героя и тех обстоятельств, в которые он поставлен, была для Пушкина вполне очевидна, и он не раз потом (в письмах к Гнедичу, Горчакову, Вяземскому) подвергал критической оценке собственное детище. Тем не менее для Пушкина «Пленник» всегда оставался одним из самых любимых творений: «…отеческая нежность не ослепляет меня насчёт “Кавказского пленника”, – писал он, – но, признаюсь, люблю его сам не знаю за что; в нём есть стихи моего сердца. Черкешенка моя мне мила, любовь её трогает душу».

Известно, что поэма Пушкина вызвала волну подражаний, «посвящённых, – как отмечалось в критике, – описанию Кавказа, сторожевых казаков, столкновений казака и черкеса, грузинских и чеченских песен и т. п., которые свидетельствуют о господствовавшем в 1820-х и 1830-х гг. эпидемическом увлечении Кавказом…»51 Напомним, что сюжетной канвой пушкинского оригинала воспользовался и юный Лермонтов, сумевший исправить, так сказать, географическую неадекватность изображённой там ситуации. Реку, в которой тонет черкешенка, Пушкин не удостоил названием, так как Терека к тому времени ещё не видел и проявил тут понятную осторожность, упомянув его только в эпилоге, где возвращался к событиям недавней ещё военной истории и славил победы нашего оружия на Кавказе. Подкумок же, на берегу которого поэт часто сиживал с Александром Раевским, русскому читателю был тогда совершенно неизвестен и совсем не походил на быструю и глубокую реку с пенными волнами, описанную в поэме.

Лермонтов побывал на Тереке в детские годы, посетив с бабушкой Шелкозаводское – имение своих родственников Хастатовых. С тех пор название реки не сходит со страниц его кавказских произведений. Его «Кавказский пленник» хотя и представляет собою даже не подражание, а ученическую попытку переписать заново, на свой манер, пушкинский оригинал, но в географическом смысле возвращает