Таинство ближнего - Мать Мария (Кузьмина-Караваева) Страница 74

Одни сдержанно сочувственны, корректны и будничны: какое, мол, несчастье, кто мог думать, я его недавно видал, да как это случилось, а кто лечил и так далее, – чужие, одним словом. Другие – тут вопрос не в несчастии даже, а в том, что вдруг открылись какие-то ворота в вечность, что вся природная жизнь затрепетала и рассыпалась, что законы вчерашнего дня отменились, увяли желания, смысл стал бессмыслицей, и иной, непонятный Смысл вырастил за спиной крылья. Действительно солнце померкло, и все покойники встали из гробов, и разодралась церковная катапетасма. Это так коснулась тайна смерти сердца любящих и близких. В черный зев свежей могилы летит все: надежды, планы, привычки, расчеты, а главное – смысл, смысл всей жизни. Если видеть это, то все надо пересмотреть, все откинуть, все увидеть в тленности и лжи.

Это называется «посетил Господь». Чем? Горем? Больше, чем горем, – вдруг открыл истинную сущность вещей, – и увидали мы, с одной стороны, мертвый скелет живого, мертвый костяк, облеченный плотью, мертвенную землю и мертвенное небо, мертвенность всего творения, а с другой стороны, одновременно с этим увидали мы животворящий, огненный, все пронизывающий и все попаляющий и утешительный Дух.

Потом время, говорят, целитель, – а не вернее ли «умертвитель», – медленно сглаживает все. Душа опять слепнет. Опять ворота вечности закрыты. Перед нами забота, труд, будни, – песок осел на дно. И мы опять живем радостью от малых успехов, огорчением от малых неудач, мы опять начинаем верить, что нет ничего прочнее нашего мира с его тремя измерениями, что достигнуто, то достигнуто, что накоплено, пригодится в старости, все ясно, все как на ладони, и все чуточку скучновато, разве что ходить по именинам, или в кинематограф, или перемывать косточки ближнего.

Тяжеловесна человеческая падшая, пронизанная грехом и его последствиями природа.

Если мы постараемся понять, что происходит с человеческой душой в минуты страшных катастроф, потерь – а может быть, иногда и в минуты творческого преображения мира, – мы сможем дать этим явлениям лишь одно объяснение. Ворота в вечность открываются нам путем нашего личного апокалипсиса, личная эсхатология уничтожает время, в котором мы привыкли жить, и пространство, которым мы привыкли все мерить. И человек может каким-то приятием этих иных законов удержать себя в вечности. Совершенно не неизбежно вновь ниспадать в будни и в мирное устроение будничных дел, пусть они идут своим чередом, – сквозь них может просвечивать вечность, если человек не испугается, не убежит сам от себя, не откажется от своей страшной, не только человеческой, но и Богочеловеческой судьбы. То есть от своей личной Голгофы, от своего личного крестоношения, вольной волею принятого.

Перед каждым человеком всегда стоит эта необходимость выбора: уют и тепло его земного жилища, хорошо защищенного от ветра и от бурь, или же бескрайнее пространство вечности, в котором есть одно лишь твердое и несомненное, и это твердое и несомненное есть крест.

И думается мне: кто хоть раз почувствовал себя в этой вечности, кто хоть раз понял, по какому пути он идет, кто увидал Шествующего перед ним хоть раз, тому трудно свернуть с этого пути, тому покажутся все уюты непрочными, все богатства неценными, все спутники ненужными, если среди них не увидит он единого Спутника, несущего крест.

Проще сказать – скучной, никчемной, бессмысленной покажется человеку вся жизнь его, не пронзенная пламенем вечности.

▪▪▪

Таковы возможности в жизни каждого человека. И они же открываются нам в жизни целых народов, даже всего человечества, в течение истории.

Человеческая история также поставлена перед выбором: или торжество экономического и политического будничного «устройства», мещанского благополучия, трехмерного пространства и вытянутого в прямую ниточку времени, или же приятие вечности, крылатость, осуществление здесь того, что задумано там.

Тяжеловесна человеческая история, тяжеловесна плоть человечества. И вместе с тем этой своей тяжеловесностью не исчерпывается. Сейчас в наших личных жизнях мы знаем, что солнце может померкнуть. Две тысячи лет тому назад померкло солнце всего человечества, и мертвецы покинули свои могилы, и наступила тьма, и перед глазами всего народа разорвалась сверху донизу церковная завеса. То, что пронзает каждую отдельную душу в течение ее земного пути, пронзило некогда все человечество в целом. На кресте пересеклись время и вечность, история наша на какое-то мгновение соединилась с тем, что за нею. Сын Божий вознес Свою человеческую плоть на крест.

И дальнейшая человеческая история могла пойти двумя путями: или раз навсегда пронзенная крестом, раз навсегда узревшая вечность, раз навсегда ослепшая к временному, она могла стать подлинной христианской историей, то есть в сущности своей эсхатологией, исходом, прорывом, вечною жаждою духа, крылатой, богочеловеческой. Или же она могла вновь ниспасть, забыть, как открываются ворота в вечность, даже забыть о самой вечности, мерить и взвешивать, радоваться малым национальным успехам и огорчаться малыми национальными неудачами. Ставить себе только материальные цели, в конечном итоге провозгласить, что материя господствует над духом – в любой форме такого утверждения, – то ли, что определяет сознание, как в марксизме, то ли, что кровь сообщает права или лишает прав, как у Гитлера, то ли, что человеческая свободная душа должна быть в рабстве у государства.

Нет сомнения, что послеголгофская история вновь пала. Более того, что она падала в каждом веке своего существования, в каждом народе, в каждой исторической теории. Песок осаждался на дно. Большинство не только смирялось с этим, но даже убеждалось, что так оно и быть должно, иначе быть не может. Солнце воскресения отодвигалось в века. Человечество чувствовало себя не в полдневном его свете, а в некоей вечерней заре. Небо становилось все темнее и темнее. Потом уж ни отблеска, ни отсвета.

И тогда пришли те, кто утверждал, что его и не было, этого солнца воскресения.

Сейчас в мире действуют силы активного материализма, принципиальной тяжеловесности.

Но на протяжении этих двух тысячелетий бывали и прозрения, по-разному выраженные и разными причинами обусловленные. Хилиастическая идея наступления тысячелетнего царства праведников, ожидание конца света у первых христиан, ожидание конца света в тысячном году и еще, и еще, в России у старообрядцев при Петре, – несмотря на разные эпохи, на разные характеры народов, где эти чаяния возникали, в них было много общего, и главное – это уверенность в том, что нам данный, плотяной мир не исчерпывает собою всей реальности, что за