Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков Страница 7

История христианской духовности полна примеров того, как искренние искатели Бога доводили себя до полного нервного истощения, следуя этой логике "проблема в тебе". Лютер, прежде чем прийти к своему учению об оправдании только верой, довел себя до грани безумия постоянными исповедями, постами и самобичеваниями. Он исповедовался по несколько часов в день, стремясь припомнить и раскаяться в каждом греховном помысле, в каждом несовершенном движении души. И чем больше он копался в себе, тем больше греха обнаруживал, пока не пришел к полному отчаянию в возможности угодить Богу своими усилиями.

Святая Тереза из Лизье, почитаемая католической церковью как учитель Церкви, прошла через "темную ночь души", когда все ее духовные усилия казались тщетными, молитвы – неуслышанными, а вера – иллюзией. Она продолжала исполнять все предписания религиозной жизни, но внутри царила пустота и мрак. И церковь превозносит этот опыт как высшую форму духовности, как участие в страданиях Христа, как очищение души через оставленность Богом. Но что если эта "темная ночь" – не мистический опыт, а естественный результат невротической религиозности, доведенной до логического конца?

Преподобный Силуан Афонский, о котором уже шла речь, дошел до того, что Христос якобы явился ему и сказал: "Держи ум твой во аде и не отчаивайся". И это считается вершиной православной духовности – постоянно представлять себя в аду, созерцать вечные муки, жить в состоянии перманентного ужаса перед Божьим судом, балансируя на грани отчаяния. Если это путь к Богу любви, то как выглядит путь к богу гнева?

Церковь будет продолжать настаивать на том, что проблема в человеке, даже если это учение приводит к массовым неврозам, духовным кризисам и отпадению от веры тех, кто не выдерживает психологического давления. Она будет продолжать требовать невозможного – совершенной веры от неверующего, чистой любви от эгоиста, полного смирения от гордеца – и обвинять человека в неспособности дать то, что требуется. Она будет продолжать предлагать благодать как лекарство, но обуславливать ее получение такими условиями, которые больной выполнить не в состоянии.

Этот порочный круг, эта уловка загоняет искреннего искателя истины в тупик. Он подобен больному, которому говорят: "Лекарство есть, и оно бесплатно, но чтобы его получить, ты должен сначала выздороветь". Или узнику, которому обещают: "Ключ от темницы твой, но он находится снаружи – выйди и возьми его". Абсурдность ситуации очевидна, но церковь облекает ее в такие возвышенные богословские формулировки, окружает таким ореолом святости и традиции, подкрепляет такими ссылками на Писание и святых отцов, что верующий начинает сомневаться не в системе, а в собственной способности ее понять и правильно применить.

И вот христианин, измученный годами безуспешных попыток, стоит перед выбором. Либо продолжать биться головой о стену, надеясь, что когда-нибудь стена рухнет или голова пробьет в ней брешь. Либо признать поражение и либо уйти из церкви совсем, либо остаться в ней как номинальный член, исполняющий внешние обряды без внутреннего участия. Либо – и это самый опасный путь – убедить себя, что он достиг того, чего не достиг, что он переживает то, чего не переживает, что он изменился так, как не изменился. Этот самообман, эта духовная прелесть часто поощряется церковным сообществом, которое нуждается в "историях успеха" для поддержания веры в систему.

Но есть и четвертый путь, путь радикального переосмысления всей парадигмы. Что если проблема не в человеке, а в той богословской системе, которая создает неразрешимые парадоксы и предъявляет невыполнимые требования? Что если традиционное понимание греха, благодати, спасения нуждается в фундаментальном пересмотре? Что если Евангелие говорит о чем-то совершенно ином, чем то, что из него вычитала церковная традиция за две тысячи лет?

2. Виновата церковь?

Но если не человек виноват в своей духовной импотенции, если дело не в недостатке его усилий и не в испорченности его природы, то, быть может, корень зла таится в той самой институции, которая претендует на роль врачевательницы душ? Быть может, церковь – не госпиталь для грешников, как любят повторять ее апологеты, а фабрика по производству духовных калек? Не ковчег спасения, плывущий по волнам истории, а пиратский корабль, грабящий души под флагом благочестия?

Рассмотрим эту мрачную гипотезу без прикрас и сентиментальности, ибо ставки слишком высоки для вежливого молчания. Если церковь действительно стала препятствием между человеком и Богом, если она превратилась в то самое «горе вам, книжники и фарисеи», которое Христос обличал с такой яростью, то молчание становится соучастием в духовном геноциде миллионов душ.

Начнем с очевидного: церковь как институция подчиняется тем же законам социологии, что и любая другая человеческая организация. Томас Гоббс в своем «Левиафане» описал государство как искусственного человека гигантских размеров, созданного для защиты и управления естественными людьми. Но разве церковь не стала таким же Левиафаном – чудовищем, пожирающим тех, кого призвана спасать? Разве ее иерархические структуры, бюрократические процедуры, финансовые интересы не превратили ее в корпорацию, где духовность – лишь товар, а спасение – маркетинговый слоган?

Анри Ле Со, французский монах-бенедиктинец, принявший санньясу в Индии и ставший свами Абхишиктанандой, с горечью наблюдал этот феномен даже в индуистской монашеской традиции:

«Они отреклись от мира – замечательно! Теперь они принадлежат к локе, «миру» тех, кто отрёкся от мира! Они образуют некое новое сообщество, собственную «группу», становясь своего рода духовной элитой, отделённой от обычных людей и призванной поучать их, словно «книжники и фарисеи», чьё поведение заставляло даже Иисуса, исполненного сострадания, терять самообладание. Затем развивается целый свод правил поведения, даже более жёсткий, чем в миру, со своими титулами, почтительными приветствиями, иерархией и прочим. Шафранные одежды становятся не столько знаком отречения, сколько принадлежности к «ордену свами». Поистине, редки те из них, кто, если и не требует, то хотя бы не ожидает особого уважительного отношения в связи со своим одеянием. Вместе с дикшей они получают доступ в сообщество «духовных лиц» и право получать пищу и все виды севы (служения) от других».

Разве не то же самое происходит в христианских монастырях и приходах? Равноангельный схимник, плывущий над землей в развевающихся одеждах с длиннющей лентой клобука, как фата невесты за спиной, – разве он не упивается своей принадлежностью к духовной аристократии? Великая схима со всеми ее символами, знаками, письменами по всей длине – разве это не парадный мундир воина света, не более реальный, чем световой меч из детского магазина? А эти торжественные собрания, где духовные особы вручают друг другу медальки и шапки разных цветов, алмазные посохи и золотые панагии – разве это не пародия на Царство