Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков Страница 69

Если же предполагается причащение прославленного и воскресшего тела Христова, возникают противоречия с самими словами установления. Христос говорит о «теле ломимом» и «крови изливаемой», что указывает на жертвенный аспект, несовместимый с состоянием прославленного тела. Прославленное тело по определению не может быть «ломимым».

Попытки объяснить соединение хлеба и вина с телом Христовым по аналогии с халкидонским догматом о двух природах создают неразрешимые богословские трудности. Согласно этой модели, хлеб и вино соединяются с Божественной природой «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно» – подобно соединению Божественной и человеческой природ во Христе.

В этой концепции евхаристия предстает как повторение боговоплощения – происходящее тысячи раз ежедневно в разных частях мира. Уникальный и неповторимый акт воплощения Сына Божьего в непорочном теле Девы Марии от Духа Святого превращается в рутинное таинство, совершаемое над хлебом и вином, приобретенными за небольшую сумму в обычном магазине.

Такое понимание низводит величайшее таинство боговоплощения до уровня повторяемого ритуала, что противоречит уникальности соединения Божественной и человеческой природ в личности Христа. Это радикально подрывает богословскую основу халкидонского догмата, согласно которому воплощение является единократным и неповторимым актом Божественной икономии.

Где благоговение? Где трепет перед величием воплощения? Величественное становится дешевым, священное – обыденным. Уникальное превращается в конвейер. Из тайны рождается профанация. Христос воплотился единожды для спасения всех. Неужели мы столь дерзки, что повторяем боговоплощение за каждой литургией?

Вот как пишет об этом католический священник Джон О’Брайен в очень популярной работе «Вера миллионов: Вероучение католической религии», изданной в 1938 г.

«Когда священник произносит потрясающие слова освящения, он поднимается на небо, спускает Христа с Его трона и возлагает Его на наш алтарь, чтобы Он был принесен снова как жертва за грехи людей… Священник обладает властью большей, чем у святых и ангелов; большей, чем у серафимов и херувимов. Поистине, это сила, превосходящая даже силу Девы Марии. Пресвятая Дева была человеком, через которого Христос воплотился один раз, тогда как священник спускает Христа с небес и помещает Его на наш алтарь как вечную жертву за грехи человека не один раз, а тысячу раз. Священник говорит, и, вот, Христос, вечный и всемогущий Бог, склоняет Свою голову в смиренном послушании повелению священника. Какое возвышенное достоинство имеет служение христианского священника, которому дана привилегия действовать как посланник и наместник Христа на земле! Он продолжает важнейшее служение Христа: учит верующих с властью Христа, прощает кающихся грешников силой Христа и вновь приносит ту же жертву поклонения и искупления, которую Христос принес на Голгофе»[99].

Если это не сатанинское богохульство, то что же тогда богохульство? Я говорю в буквальном смысле. Человек вряд ли может измыслить такое изощренное ругательство над Богом.

Теперь посмотрим, чему учит православие. Борис Сове, православный богослов XX века, в опубликованной в 1937 году статье предлагает критический анализ того, во что превратилась православная литургия, и отмечает:

«Одной из главных идей памятника “О церковной иерархии”, положившего начало богослужебной символике, является учение о иерархической структуре, – о разных степенях ведения Божественных тайн, полнота которых доступна только священноначальнику – епископу. Он-то и передает низшим степеням, в частности, второму – «созерцательному» чину мирян – священному народу, в чувственных знаках – символах – доступное им ведение».

Далее он цитирует Лже-Дионисия:

«“Божественный иерарх, хотя и низводит благоволительно к подчиненным ему свое, единое само в себе, священноначальственное ведение, пользуясь многообразием священных символов, но тотчас же, как неуловимый и неудержимый для низших, без всякой перемены в себе возвращается к своему начальственному служению и, совершив мысленный вход к Единому в себе, в чистом свете созерцает единовидный смысл совершаемых действий, оканчивая человеколюбивый исход на вторичное (дело служения) боголепнейшим возвращением к первейшим”.

Это отделение священноначальника от народа и мотив тайны подчеркивается при изъяснении Литургии, “таинства таинств”, “совершеннейшего из таинств”, “таинства собрания или общения”. Например, “приобщившись и преподав богоначальное причастие (другим), (иерарх) обращается, наконец, к священному благодарению (вместе с народом, который участвует в благодарении, приникая к одним только Божественным символам), а он сам, возводясь постоянно богоначальным Духом священноначальственно, в чистоте богообразного чина, к святым началам совершаемых (действий) в блаженных и мысленных созерцаниях”. Или, как впоследствии перефразирует Георгий Пахимер, “толпа взирает только на Божественные символы, так как не может рассуждать о чем-либо высшем, а сам иерарх возводится к тем первообразам – к самому честному Телу и Крови Господней, веруя, что предлежащие (символы) предложены в них (в истинное Тело и истинную Кровь) святым и вседействующим Духом”»[100].

Предложу рядом поставить Юлиана Отступника:

«Но если мне и следует упомянуть о неизреченном тайноводстве, посредством которого [Юлиан] Халдей в вакхическом исступлении вещал о Боге Семи Лучей, возводящем через Себя души, я сказал бы то, что непостижимо, совершенно непостижимо для сброда, но ведомо лишь блаженным теургам» (Гимн матери богов. 12[101]).

Замечательно, правда? Степени и ступени посвящения, низшее и высшее ведение, а мы, миряне – просто «толпа», «сброд». Замечательная замена слова «Бог» на слово «Единое». А святые батюшки – теурги, только наследование они приняли не от апостолов, а от юлианско-дионисийских жрецов.

Вот и разверзлась пропасть богословского магизма. Хлеб перестает быть хлебом, вино – вином, а языческая мудрость Аристотеля является на помощь безумию. Акциденции и субстанции сплетаются в схоластический танец, превращая великое поминовение Христовой жертвы в кощунственный пир.

Торжество любви, установленное в горнице Иерусалимской, становится философской игрой в сверхъестественную физику. Аристотель, умерший задолго до распятия, воскресает в средневековых университетах, чтобы объяснить таинство, которое превосходит все человеческие категории.

Каннибализм – вот имя этого безумия. Акт, который вызывал бы ужас в любом человеческом обществе, становится высшим проявлением благочестия. Но разве к этому призывал Христос, когда говорил: «Сие творите в Мое воспоминание»? Разве память о Голгофе нуждается в ежедневном поедании Бога?

Где же простота евангельского установления? Где благоговейное воспоминание жертвы, преображающее сердца? Схоластика заслонила Христа, философия затмила веру. В погоне за реальным присутствием потеряли духовное понимание таинства.

Дополнительные богословские трудности с евхаристическим присутствием в контексте халкидонского определения становятся очевидными при рассмотрении свидетельств Писания. Истинно человеческая природа Христа не может одновременно присутствовать в сотнях тысяч мест, как это предполагается доктриной о реальном присутствии.

Апостол Павел свидетельствует: «Потому отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем» (2 Кор. 5:16). Это утверждение было бы несостоятельным, если бы апостол регулярно вкушал физическую плоть Христа в евхаристии.