Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков Страница 65

Мистерии не противостояли государственной религии, но дополняли ее, предлагая более глубокий, личностный религиозный опыт. Человек мог одновременно соблюдать обряды гражданской религии, быть посвящённым в одну или несколько мистерий и придерживаться определённой философской школы. Многие аспекты публичной религии, такие как жертвоприношения, ритуальные трапезы и очищения, повторялись в мистериях, но с дополнительным требованием секретности и ограничением участия кругом посвящённых. Основными мистериальными культами греко-римского мира были Элевсинские мистерии, Дионисийские мистерии и Орфические мистерии. Некоторые божества, номинально заимствованные римлянами из других культур, также почитались в рамках мистерий, например, египетская Исида, персидский Митра, фракийско-фригийский Сабазий и фригийская Кибела.

Значение мистерий для их участников определялось несколькими факторами. В отличие от гражданской религии, ориентированной на общественное благо, мистериальные культы предлагали индивидуальное спасение и благословение. Так, Элевсинские мистерии обещали благоприятную загробную жизнь, Самофракийские – защиту от опасностей моря, а митраизм привлекал римских воинов обещанием духовной силы и товарищества. Эти культы удовлетворяли глубокие духовные потребности, которые не могла удовлетворить официальная религия. Важнейшими элементами мистериальной религиозности были инициация, включавшая драматическое переживание смерти и возрождения, сакральное знание, передаваемое исключительно посвящённым, и эмоциональный катарсис, достигаемый через ритуальное участие в судьбе божества. Такой комплексный религиозный опыт обеспечил мистериям многовековое существование и влияние в античном мире.

Вера в древнегреческом контексте

В этом контексте сравнение христианских таинств с греческими мистериями открывает удивительную параллель. В древнегреческой религиозной практике вера в теологическом смысле не являлась необходимым условием участия в мистериях. Ключевыми элементами были сами ритуалы, посвящение и мистический опыт. Ямвлих в сочинении «О египетских мистериях» подробно описывает процесс инициации: наличие жрецов, храмов, статуй, ритуальных предметов и магических формул.

Первый неоспоримый факт: только специально посвящённые лица могли совершать мистерии. Эти посвящённые отличались от обычных людей особой способностью взаимодействовать с божествами. Лже-Дионисий, заимствуя языческую теургическую терминологию, применил ее к христианским обрядам: священники не просто служат, а «литургисают» – снимают покровы с Божественных символов. Термин «теургия» встречается у этого автора даже чаще, чем у неоплатоника Прокла.

Особая жреческая каста с монополией на посредничество между божеством и людьми – это фундаментальная характеристика языческих мистерий. Непосвящённые, осмелившиеся прикоснуться к сакральным предметам или выступить посредниками между божеством и людьми, подвергались жестокому наказанию. Этот принцип сакрального посредничества стал первым камнем в построении системы таинств, которая радикально отличается от апостольского понимания всецелого священства верующих.

Златотканые одеяния, благоухание ладана, таинственный алтарь, огражденный иконостасом от взоров непосвященных – такова картина, которую являет нам православная святыня. Священник возвышается над народом, словно мост между небом и землей, единственный, кто дерзает приблизиться к престолу Всевышнего.

В глубине алтаря совершается священнодействие. Хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми, но лишь через посредство благословенных епископом рук. Епископ возлагает руки на главу избранного и мгновенно – человек из народа становится священником, медиатором между Богом и людьми, единственным, чьи руки отныне способны преломлять евхаристический хлеб и разрешать грехи. Теперь его руки могут то, чего не дерзают коснуться руки прихожан.

Кто не удивится сходству с древними мистериями? Но где же единственный Посредник, о котором говорит апостол Павел? Где разодранная при распятии завеса храма? Где всеобщее священство верующих, провозглашенное апостолом Петром? Не возвращает ли нас православный взгляд на таинства к тем временам, когда между Богом и человеком стояла непреодолимая стена отделения?

В этом напряжении между ветхим жречеством и новой благодатью, между исключительным посредничеством и прямым доступом к престолу благодати раскрывается суть нашего богословского исследования. Павел показал нам иной путь – путь веры, а не дел; благодати, а не заслуг. Не возвращает ли учение о жреческой иерархии нас к той системе посредников, которую разрушил Христос Своею смертью?

Понимание обрезания у апостола Павла

Рассмотрим идею Павла, которую он высказывает в отношении обрезания. Совершенно очевидно, что Павел воспринимает обрезание как печать той благодати, которая уже была явлена Аврааму.

«Мы говорим, что Аврааму вера вменилась в праведность. Когда вменилась? По обрезании или до обрезания? Не по обрезании, а до обрезания. И знак обрезания он получил, как печать праведности через веру, которую имел в необрезании, так что он стал отцом всех верующих в необрезании, чтобы и им вменилась праведность, и отцом обрезанных, не только принявших обрезание, но и ходящих по следам веры отца нашего Авраама, которую имел он в необрезании» (Рим. 4:9–12).

Вторым неоспоримым фактом является сотериологическая последовательность в опыте Авраама. Апостол Павел чётко устанавливает: вера Авраама была вменена ему в праведность до получения обрезания. Обрезание не становится источником спасающей благодати, не преображает внутреннее состояние души. Сам Бог дает веру Аврааму, и именно эта вера служит основанием для вменения праведности. Обряд обрезания следует за верой, подтверждая уже совершившийся факт оправдания.

Происхождение учения о семи таинствах

Третий факт касается исторического развития сакраментальной системы. Учение о семи таинствах отсутствует в библейском тексте и раннехристианском предании. Эта богословская конструкция формировалась в недрах средневековой схоластики и впервые была канонически утверждена на Лионском соборе Католической церкви в 1274 году. Окончательное закрепление система семи таинств получила на Тридентском соборе – через пятнадцать столетий после апостольской эпохи.

Эти исторические данные позволяют проследить эволюцию от простого апостольского благовестия к сложной сакраментальной системе. Между первым веком и тринадцатым пролегла пропасть богословского развития, в котором изначальная простота обрядов как знаков веры постепенно преобразовывалась в систему каналов благодати.

Семь таинств – поздний цветок, неведомый апостольскому саду. Как дерево, растущее на чужой почве, эта доктрина пустила корни лишь в средневековых умах схоластов. Писание безмолвствует о семи таинствах, древняя Церковь тоже хранит об этом молчание. Только через полтора тысячелетия после апостольской вести участники Тридентского собора окончательно запечатали это решение.

Пятнадцать столетий разделяют нас и апостолов. Пятнадцать веков новых традиций, наслоившихся на древний фундамент Божественного откровения.

«Если кто-либо говорит, что таинства Нового Завета не были все установлены Господом нашим Иисусом Христом или что их больше или меньше, чем семь, а именно Крещение, Конфирмация [в православии —Миропомазание], Евхаристия, Покаяние, последнее Помазание [в православии – Елеосвящение], таинство Сана [в православии – Священство] и Брак, или даже что какое-либо из этих семи не является истинным и настоящим Таинством, – да будет анафема» (7-я сессия, канон 1[90]).

Далее, в книге «Компендиум богословской истины» выражаются фантасмагории насчет точного количества:

«Таинств семь, потому что они располагают людей к обладанию