Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков Страница 43

Такое понимание Бога роднит восточную аскезу не с библейским откровением, но с индуистскими представлениями о Брахмане – безличном абсолюте, пребывающем по ту сторону всяких качеств. Для такого божества нет разницы между добром и злом, между поклонением и кощунством. Бесстрастный идол, равнодушный к человеческим страданиям, к мольбам страждущих, к преступлениям злодеев.

Но вот звучит обличительный голос Лактанция: «Если же в Боге нет никакой страсти… то в Нем нет ни забот ни о чем, ни провидения».

Эта критика на удивление современна. Лактанций обнажает истинные корни апофатического понимания Бога – не в Иерусалиме, но в Афинах; не в откровении пророков, но в умозрении философов. Стоический бог, лишенный страстей, неизбежно превращается в эпикурейское божество, лишенное и милосердия. Лактанций прозревает то, чего не видят многие богословы и сегодня: бог без гнева есть бог без любви.

Бог Священного Писания безмерно далек от бесстрастного совершенства философских абстракций. Он «многомилостив и истинен» (Исх. 34:6), но также «Бог ревнитель» (Исх. 20:5). Он «долготерпелив», но и «воздающий каждому по делам его» (Рим. 2:6).

Пророк Исаия не боится приписать Богу самые человеческие переживания: «Как жених радуется о невесте, так будет радоваться о тебе Бог твой» (Ис. 62:5). Пророк Осия сравнивает Бога с отвергнутым супругом: «Но вот, Я увлеку ее, приведу ее в пустыню, и буду говорить к сердцу ее» (Ос. 2:14). Это не холодное совершенство, но огненная любовь, знающая и ревность, и гнев, и радость, и скорбь.

Сам Христос, воплощенный Логос, являет нам Отца не в отстраненном бесстрастии, но в полноте человеческих переживаний. «Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9), – говорит Он, тот самый Иисус, который гневался на торговцев в храме, плакал у гроба Лазаря, радовался о спасении погибающих. Если Сын есть образ Отца, то через Его человеческие страсти мы познаем Божественные страсти.

В теологии Антония Великого, при всей ее возвышенности, обнаруживается поразительный пробел: где место Голгофе в этой системе бесстрастного совершенства? Зачем нужна кровь Распятого, если Бог «всегда остается неизменным»? Крест превращается в нелепое избыточество, вторжение страсти в беспорочную неподвижность Абсолюта.

Вот ключевой вопрос, который ставит под сомнение всю конструкцию: «Зачем Голгофа?» Если спасение достигается простым «поворотом к Богу», как к солнцу, то к чему эти страшные слова: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46)? К чему эта пролитая кровь? К чему это вторжение предельной страсти в самое сердце отношений между Отцом и Сыном?

Богословие бесстрастного бога, при всей кажущейся возвышенности, скрывает в себе смертельную опасность. Оно превращает живое отношение между Творцом и творением в безличный механизм, где нет места ни подлинной любви, ни подлинному гневу. Грех становится не восстанием против Бога, но просто космическим несовершенством, подлежащим исправлению через правильную ориентацию духовного зрения.

Такой бог никогда не разгневается на зло, но и никогда по-настоящему не возлюбит. Он смотрит на Освенцим теми же глазами, что и на Эдемский сад – с безмятежным совершенством, не омраченным ни малейшим волнением. Это не Бог Авраама, Исаака и Иакова, но холодный идол эллинистической философии.

Лактанций прозревает эту опасность с удивительной ясностью. Он понимает: бог философов – это бог, лишенный не только гнева, но и провидения. Существо, равнодушное к человеческой судьбе, не заслуживает ни поклонения, ни любви. Это не Бог, а пустая абстракция, метафизический принцип, бесконечно далекий от того Бога, который «так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного» (Ин. 3:16).

Апофатизм, доведенный до отрицания Божественных страстей, приводит не к очищению богопознания, но к его обеднению, не к возвышению Бога, но к Его отдалению.

Подлинно христианское понимание Бога сохраняет парадоксальное единство трансцендентности и имманентности, инаковости и близости, совершенства и страсти. Бог, открывшийся в Писании и воплотившийся во Христе, не статуя из холодного мрамора, но живой огонь, который и опаляет, и согревает. Он – Бог, переживающий страсти не по причине Своей слабости, но по причине Своего совершенства, ибо совершенная любовь не может оставаться безразличной ни к добру, ни ко злу.

От стоического спокойствия и буддийской нирваны мы возвращаемся к пылающей купине – символу Бога, который горит, но не сгорает; к пронзенным рукам Воскресшего – свидетельству Бога, Который страдает, но побеждает; к огненным языкам Пятидесятницы – знамению Бога, Который не бесстрастно светит, но страстно вторгается в человеческую историю, преображая ее Своим огнем.

Ефрем Сирин

«Откроется гнев Божий с неба, в отмщение за закон природы, на тех, кои пребывают в неправде и хотя сознают истину, но чтут нечестие» (Толкование на Послание к Римлянам. 1. 18–20[70]).

Слово «отмщение» здесь особенно значимо – оно указывает на активное действие, на восстановление поруганной справедливости, на несовместимость Божественной святости с человеческим безумием.

Иоанн Златоуст

«Открывается бо гнев Божий с небесе. Конечно, и в настоящей жизни часто это бывает, например (гнев Божий открывается) в голоде, язвах и войнах, когда наказывается или каждый в отдельности, или все вместе. Что же тогда произойдет чрезвычайного? То, что наказание будет большее, общее и другого рода; ведь то, что бывает ныне, служит к исправлению, а то, что случится тогда, будет наказанием. Указывая именно на это, Павел и сказал, что ныне «наказуемся, да не с миром осудимся» (1 Кор. 11:32). Ныне многим кажется, что многое совершается не вследствие гнева свыше, но по причине человеческой неприязни, но тогда, когда Судия, сидя на страшном престоле, повелит одних ввергнуть в пещь, других – в тьму внешнюю, а иных осудит на другие неизбежные и нестерпимые муки, тогда будет ясно, что наказание от Бога» (Беседы на Послание к Римлянам. 3. 1[71]).

Свидетельство Златоуста опровергает представление о том, что человек сам отворачивается от источника блаженства, а Бог лишь пассивно наблюдает. Напротив, гнев Божий – это активное действие святости против нечестия, праведности против беззакония, истины против лжи. Это не просто констатация отпадения, но живая реакция Личности на личное противление.

Наказания нынешнего века явлены для нашего исправления, они – незаслуженный дар милосердия, последняя возможность обращения. Но возмездие будущего века – окончательное выражение той справедливости, без которой невозможна подлинная любовь. В этом – парадокс Божественного правосудия: оно равно проявляется и в нынешней кротости, и в грядущей строгости, и в педагогических ударах, и в окончательном отмщении.

Так Златоуст, великий святитель Востока, разрушает идиллический образ безучастного божества, равно благосклонного к праведникам и нечестивцам, и возвращает нас к библейскому откровению о Боге, Которого мы должны возлюбить