История ислама. Т. 1, 2. От доисламской истории арабов до падения династии Аббасидов в XVI веке - Август Мюллер Страница 123

Амра, из племени гифар, еще более «уважаемого сподвижника» посланника Божия, при жизни пророка почти постоянно находившегося при нем. Слуга привел последнего к Зияду. Наместник принимает его, конечно, весьма любезно, рассыпается в комплиментах, величает почтеннейшим человеком, удостоившимся отличия быть товарищем посланника Божьего, и предлагает ему намеченный было для его тезки значительный пост наместника Хорасана, приговаривая: «Тебя-то я, признаться, не имел в виду, но Аллаху благоугодно было вспомнить о тебе!» Зияд охотно раздавал высшие должности сотоварищам пророка. Ни разу, впрочем, не случалось, чтобы он имел основание быть недовольным их деятельностью. Даже не особенно склонные к Омейядам могли здесь, на персидской почве, уразуметь, что во всех отношениях было нерасчетливо тратить силы Аравии в междоусобных войнах, тем более что персы не усвоили еще привычки переносить покорно ярмо победителей. Благодаря всему этому в Басре и Куфе староверующие, в противоположность шиитам Али, постепенно стали менее чуждаться сирийского центрального управления, и двор в Дамаске со своей стороны начал обращаться с ними с возможной снисходительностью, почитая в них главных представителей арабского владычества на персидской почве. А впоследствии, когда глубоко укоренившаяся ненависть между сирийцами и Мединой привела во время позднейшей междоусобной войны к бешеному штурму города пророка и истреблению его населения, в Ираке образовалось новое гнездо набожных людей. Они усердно занимались собиранием, сохранением и распространением известий о жизни и суждениях пророка и положили своими трудами прочное начало теологическим, а в особенности научным изысканиям мусульманского мира. Через это и явилась возможность духовного развития, которое именно здесь нашло более благоприятную почву и развернулось до известного расцвета средневекового образования на Востоке.

Таким образом, административная деятельность Зияда представляется совершенно в ином свете, чем ее изображали позднейшие историки. Но по продолжительности своей, конечно, она была слишком недостаточна, чтобы упрочить свое влияние повсюду и на возможно долгий период. Сколь мало фанатики хариджиты были склонны признать себя побежденными, обнаружилось, например, еще при жизни этого страшного наместника: лишь только переселился он в 50 (670) г. в Куфу, некоторые из самых опасных фанатиков взбунтовались в Басре, убивая в самом городе всех встречных. Заместитель Зияда, Самура ибн Джундаб, был, положим, столь же энергичен, как и он сам: восстание было потушено кровавой расправой; множество известнейших хариджитов казнено, а еще большее число их посажено в тюрьмы. Спустя некоторое время по смерти Зияда в 53 (673) г. Самура отозван был с поста. Вскоре, в 55 г. (декабрь 674 г.) был назначен наместником в Басру сын Зияда, Убейдулла; он имел неосторожность выпустить на волю всех плененных хариджитов. Как кажется, новый наместник питал надежду этой необычайной мерой кротости привлечь их на сторону правительства. Но так как, весьма понятно, сидели по тюрьмам именно самые ревностные из крайних, то они и не подумали раскаяться.

Хариджиты, напротив, сразу же везде стали затевать возмущения. Пришлось и ему обратиться к мерам строгости, даже превзойти своего отца в жестокости. Все усиливающийся пыл преследования подстрекал сектантов к большему ожесточению, мечу палача противопоставляли они кинжал убийцы. В скором времени Убейдулле трудно было найти кого-либо решавшегося казнить хариджита – ибо после каждой казни находили на другой же день, где-нибудь в уединенном месте, труп того, который согласился исполнить смертный приговор.

В позднейшую эпоху писатели не без пафоса вспоминали об этом упорном и мужественном поведении хариджитов в тяжкую годину угнетения. Особенной славой покрыта история Абу Билаля Мирдаса ибн Удайи, которого схватили раз вместе с другими единомышленниками. Его чрезвычайная набожность и рвение к молитве произвели необыкновенно сильное впечатление на тюремщика, тот дозволил ему при наступлении ночи уходить из темницы, дабы тайно навещать свою семью, с обязательством возвращаться назад ранним утром. У Мирдаса был друг, имевший доступ к приближенным Убейдуллы. Однажды вечером услышал он, что наместник, говоря о пойманных хариджитах, объявил намерение перебить их всех на следующее утро. Друг спешит в жилище Мирдаса, сообщает родственникам его печальное известие и советует: пошлите в темницу известить Абу Билаля, пусть напишет завещание – ему недолго жить. Мирдас прислушивается к словам знакомого, укрывшись в соседней комнате. В то же время известие достигло и тюремщика. Можно себе представить, какую тревожную ночь провел бедняга, опасаясь, как бы Мирдас не узнал о приказании и не убежал. Но когда наступило положенное время возвращения, пленный своевременно вернулся в тюрьму. На вопрос тюремщика: «А ты ничего не слышал про приказ эмира?» – узник ответил просто: «Как же, знаю». Пораженный тюремщик невольно воскликнул: «И ты все-таки пришел?» А тот возразил: «Конечно, не мог же я за твое доброе дело подвести тебя под наказание». Когда Убейдулла в то же утро приказал привести хариджитов и стал казнить одного за другим, тюремщик – он был старый слуга дома Зияда, воспитавший Убейдуллу, – пал перед ним на колени, и взмолился: «Подари мне этого!», и рассказал всю историю. Просьба была уважена, Мирдаса помиловали. Но лишь только он очутился на свободе, как тотчас же покинул Басру и возбудил новое восстание в Хузистане. Пришлось высылать против него войска, в 58 (678) г. шайку рассеяли, а сам Мирдас укрылся в маленьком селении. Там он тихо прожил несколько лет, но уже в 61 (680/81) г. снова затеял борьбу с местными властями и был убит в первой же стычке.

Хотя упорство, с которым эти люди держались за свои основные положения, и бесстрашие, с коим они боролись за них, не предвещало ничего хорошего в будущем, нельзя не принять во внимание, что смуты, в большинстве случаев не разраставшиеся широко, были подавляемы и скоро, и основательно; а потому по сравнению с общим цветущим положением государства в правление Муавии они были едва заметны. Один арабский историк характеризует его следующим образом: «Муавия был человек предусмотрительный, хитрый, а когда желал приобрести друга, становился щедрым, несмотря на великую бережливость во всем, касавшемся его лично. Часто он говаривал: «Мне не нужно меча там, где достаточно плети, и ее также не нужно в таком деле, где можно обойтись словом… А если между мной и кем-нибудь существует хоть ниточка, я стараюсь ее не обрывать». Когда же у него просили объяснения, он отвечал: «Если тот натянет, немного ослаблю, отпустит – я подтяну». Услышит ли про кого халиф, что дурно о нем отзывается, тотчас же принудит его подарком замолчать, а если не унимается – подставит ему ловушку: пошлет на войну, заставит командовать авангардом. В основании всех его поступков следует искать обман и хитрость». Замечательно и другое признание, приписываемое самому Муавии. Раз обратился к нему неизменный его