Похождения Вечного Принца - Михаил Ефимович Литвак Страница 84

Золушка моя добросовестно проходила на подкурсы и стала поступать в Астраханский медицинский институт. Тогда она сдала экзамены на две пятерки по физике и химии, но получила тройку по русскому языку. По тем условиям приема, русский язык вообще не учитывался, но ей в приеме отказали. Она забрала документы и огорченная, а, может быть, обрадованная вернулась домой. На следующий год она уже на подкурсы не поступала, и мы с ней продолжали ходить друг к другу на свидания. Когда ее подружка курила, то ходил к ней я, а когда она была свободна, а подружка не дежурила, то она ходила ко мне. Мы договорились, что после окончания траура, т. е., в апреле 1965 года, мы поженимся. (Типичная борьба принципов и чувств. Откуда он взял эти идиотские правила, что нужно ждать год? Хоть бы просто стали жить вместе, а не изводить ее свиданиями, а через год бы расписались. Можно было бы найти кучу других решений. Так вот и бывает. Поступает человек по-подлому и даже этого не осознает. На самом деле держали родительские программы. Как это так, он такой-сякой, женится на медсестре, которая старше, не девственнице, и т. д. Но я думаю, что это была просто рационализация. На самом деле его останавливало то, что останавливало. Дальше подлости было еще больше. – М.Л.)

Говорил я об этом один раз. Больше разговора не понимал и стал организовывать свой перевод из гарнизона. В соответствии с положением после 3 лет службы в военно-строительном отряде я мог требовать перевода в строевые части или пройти специализацию и перейти на службу в госпиталь. Это было бы самое умное. Но я подал рапорт о переводе на строевую службу летом 1964 г. Осенью этого же года я заболел. У меня развился субфебрилитет. Каждый вечер температура начиная с 6 вечера поднималась до 37,7, соответственно, ухудшалось самочувствие и к 10:00 падала до нормы. Миндалин уже не было.

Я отчасти рад был этому, ибо хотел все-таки уволиться. Положили меня в гарнизонный госпиталь в терапевтическое отделение. Обследовали долго и нудно. Ничего не нашли. Все это было осенью. Лежал я в терапевтическом отделении месяца 3. Помню, что это было глубокой осенью. Золушка покупала мне тогда поздние уже переспелые арбузы, а в самом госпитале меня попросили переписать истории тяжелообожженных больных, что я не смог сделать. В госпитале я научился играть в преферанс. Нас было двое новичков. Играли мы по очень малой ставке. Пульку продолжали около месяца. Я прошелся по нулям. Проигрыш был за счет второго новичка.

Лечащий врач, по-моему, не очень верил в мой субфебрилитет. Как-то вечером он зашел в палату, разговорились о том, о сем. И я в его присутствии намерял температуру. Было 37,7. После этого мне кажется, он с большим энтузиазмом стал искать причины. Обследовали всесторонне. Нашли кисту в одной из гайморовых пазух и анацидный гастрит. Все это не объясняло субфебрилитета. Решили провести диагностику ex juvantibus. Предположили, что это туберкулез, и назначили инъекции стрептомицина. Толку от него не было, но, слава богу, не оглох. Выписали с рекомендацией провести обследование в центральном госпитале Советской Армии им. Бурденко.

Выписан я был в ноябре. Направление долго не приходило. Дни шли за днями без особых событий.

1965 год – год моей подлости…

Я подал рапорт о переводе в строевые войска, что было огромнейшей ошибкой. (А может быть, тонким расчетом. Так бы дослужился он до полковника в каком-нибудь гарнизонном госпитале, вышел бы на пенсию лет в 50 и не получился бы из него психотерапевт, психолог и писатель. И вообще, я заметил, что когда человек достигает успеха, то все его ошибки становятся тонким расчетом, в крайнем случае, списываются. – М.Л.). Нужно было бы добиваться специализации и спокойно перейти на службу в госпиталь и служить себе и служить. Несмотря на рапорт, я все же добился того, что где-то весной получил изолированную однокомнатную квартиру.

И началось у нас с Золушкой семейное счастье, омраченное моим половинчатым поведением. Ей уже не нужно было вставать рано утром. Я уходил на службу, она оставалась дома. Ремонтировать квартиру не нужно было. Необходимо просто было ее обставить. На подкурсы она не ходила. Тем не менее, когда мне была предоставлена путевка в очень хороший военный санаторий в Крыму, я поехал один.

Не буду описывать совершенно шикарные условия этого военного санатория, питание, палаты и пр. Тогда это был коммунизм: черная и красная икра, лучшие сорта сыров и колбас, отборные сорта винограда, фруктов и овощей. Вначале я был помещен в летний, но тоже шикарный корпус. Но мой сосед, немного постарше меня, решил улучшить наше проживание и добился того, что нас перевели в зимний корпус, находящийся в 30 метрах от берега моря. Здесь я убедился в пользе моногамии. Я спокойно себе отдыхал, иногда ходил на танцы, ездил на все экскурсии и, к сожалению, между завтраком и обедом на пляже играл в преферанс. Здесь мне пришлось несколько раз играть с асами. Но в принципе подобралась кампания примерно равных игроков. Мой же сосед был весьма сексуально озабоченным. В санатории был дефицит женщин. По крайней мере, ему найти себе даму не удалось. Он мотался по другим здравницам, приходил иногда далеко заполночь и не всегда в целости и сохранности. Самое интересное, что, не проявляя никакого интереса к женскому полу, я все-таки на танцах успехами у дам пользовался. Меня приглашали на голубой вальс и белое танго. Одна из них даже назначила мне свидание на следующий день на пляже. Я забыл об этом. Пришел на пляж и начал играть в преферанс. Когда она явилась, я извинился и сказал, что компанию разбивать не имею права. По поводу преферанса. Шулеров у нас на пляже не было, но больших любителей, хороших игроков и чрезмерно увлекающихся было достаточно. Узнать их было нетрудно по поперечным полосам на животе. Игра, как известно, идет сидя. На животе образуются складки. Живот загорает полосами. Так вот некоторые из них оставляли себе деньги на постель в поезде (проездной билет был у военных бесплатный), а остальные довольно быстро проигрывали. Потом они игру наблюдали со стороны. Подсказывать было нельзя, но после