Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд Страница 50

симптомы и что они означают, какие инстинктивные порывы за ними скрываются и удовлетворяются этими симптомами, как именно пролегает таинственный путь от инстинктивных желаний к этим симптомам. Впрочем, техника, которой врач обязан руководствоваться, быстро понуждает его направить свою любознательность на другие цели. Он замечает, что исследованию угрожают различные препятствия со стороны пациента, причем сопротивление последнего он вправе причислить к проявлениям характера. Здесь указанный характер наконец-то начинает привлекать внимание врача.

Усилиям по лечению далеко не всегда сопротивляются те черты характера, которые больной признает в себе или которые приписывают ему близкие. Нередко выясняется, что особенности пациента, присущие ему, по всей видимости, лишь в умеренной степени, неимоверно возрастают – или же у него проявляются иные установки, которые до сих пор не показывались. Последующие страницы будут посвящены описанию и поискам истоков некоторых удивительных черт характера.

I. Исключения

Психоаналитическая практика регулярно ставит перед собой задачу побудить больного отказаться от получения насущного и непосредственного удовольствия. При этом его не просят отринуть вообще всякое удовольствие; этого, пожалуй, нельзя требовать ни от одного человека, и даже религия вынуждена подкреплять призыв к отречению от земных утех посулами предоставить взамен несравненно более приятное удовольствие в потустороннем мире. Нет, больного просят отказаться лишь от удовлетворения желаний, неизбежно причиняющих ущерб; все лишения трактуются как временные, он должен научиться заменять непосредственное достижение удовольствия иными формами, более надежным, пускай отсроченными. Иными словами, под руководством врача он должен пройти путь от принципа удовольствия к принципу реальности, постижение которого отделяет зрелого человек от ребенка. При подобном воспитании проницательность врача едва ли обладает решающим значением; как правило, врач сообщает больному только то, что последний и так знает по собственным представлениям и ощущениям. Впрочем, знать что-то о себе и выслушивать это со стороны – не то же самое; врач берет на себя роль активного стороннего наблюдателя и полагается в целом на то влияние, которое обыкновенно один человек оказывает на другого. Припомним здесь, что в психоанализе принято на место производного и смягченного подставлять первоначальное и коренное; тогда можно сказать, что в своей воспитательной деятельности врач использует некий элемент любви. При таком дополнительном воспитании он как будто повторяет процесс первоначального воспитания. Наряду с жизненными перипетиями любовь является великой воспитательницей; любовь близких побуждает еще неполного человека почитать веления необходимости и избегать наказания за их нарушение.

Если же от больного требуют временного отказа от удовлетворения того или иного желания, жертвы, готовности временно терпеть страдания ради лучшего будущего или просто подчиняться общепризнанной необходимости, то встречаются порой люди, которые противятся подобным требованиям ввиду своеобразной мотивировки. Мол, они и без того достаточно настрадались и натерпелись, а теперь их нужно избавить от дальнейших условий; они не согласны впредь покоряться неприятной необходимости, так как являются исключениями из правил – и намерены таковыми оставаться. В одном случае это притязание переросло в убежденность, будто о человеке особо печется провидение, оберегающее его от мучительных жертв такого рода. Против внутренней уверенности, которая проявляет себя столь явно, доводы врача бессильны, и врачебное влияние тоже поначалу растекается впустую, а потому врач обращается к поиску источников, питающих это вредное предубеждение.

Не вызывает, пожалуй, сомнений тот факт, что каждому человеку на свете хотелось бы считать себя «исключением» и притязать на преимущества перед остальными людьми. Именно поэтому необходимо особое обоснование, которое не всегда имеется в наличии, если больной и вправду объявляет себя исключением и ведет себя соответственно. Полагаю, существует целый ряд таких обоснований; в изученных мною случаях удалось показать общую особенность раннего опыта больных: их неврозы обусловлены относящимися к первым годам детства переживаниями или страданиями, которые они сами считали незаслуженными и могли расценивать как несправедливый ущерб личности. Преимущества, на которых они настаивали ввиду этих несправедливостей, и последующее непослушание немало содействовали обострению конфликта, приводящего к возникновению невроза. У одной из пациенток такая жизненная установка сложилась, когда она узнала, что мучительное органическое заболевание, мешавшее ей достигнуть цели в жизни, отмечено наследственным происхождением. Она терпеливо переносила болезнь до той поры, пока считала ее случайным поздним приобретением, но после выявления врожденного характера заболевания взбунтовалась. Тот молодой человек, что мнил, будто его хранит особое провидение, еще грудным младенцем стал случайной жертвой инфекции, занесенной кормилицей; всю последующую жизнь он требовал компенсации и денежных выплат за этот несчастный случай, не подозревая, что руководствуется в своих притязаниях именно уверенностью в опеке провидения. В данном случае анализ, восстановивший историю по смутным остаткам воспоминаний и через толкование симптомов, был объективно подтвержден рассказами членов семьи.

По вполне понятным причинам я не могу вдаваться в подробности этой и некоторых других историй болезни, а также не стану проводить напрашивающуюся аналогию между аномалиями характера как следствиями многолетней детской болезненности и поведением целых народов с мучительным прошлым. Вместо того воспользуюсь возможностью сослаться на образ, созданный величайшим художником, – на образ, в характере которого притязания на исключительность неразрывно связаны с врожденной ущербностью и ею мотивируются.

Будущий король Глостер во вступительном монологе к шекспировскому «Ричарду III» заявляет:

Но я не создан для забав любовных,

Для нежного гляденья в зеркала;

Я груб; величья не хватает мне,

Чтоб важничать пред нимфою распутной.

Меня природа лживая согнула

И обделила красотой и ростом.

Уродлив, исковеркан и до срока

Я послан в мир живой; я недоделан, —

Такой убогий и хромой, что псы,

Когда пред ними ковыляю, лают…

Раз не дано любовными речами

Мне занимать болтливый пышный век,

Решился стать я подлецом и проклял

Ленивые забавы мирных дней[166].

На первый взгляд, быть может, связь этого заявления с нашей темой незаметна. Кажется, Ричард как будто говорит, что ему скучно в это праздное время и он хочет развлекаться; но так как из-за своего уродства он не в состоянии предаваться любви, то готов стать злодеем, интриговать, убивать и делать все, что придет в голову. Столь легкомысленная мотивировка должна была бы подавить малейшие признаки сочувствия у публики, не скрывайся за ней нечто более серьезное. Тогда сама пьеса целиком оказалась бы психологически несостоятельной, ведь художнику надлежит знать, как внушить нам в подоплеке симпатию к своему герою, чтобы вынудить нас без внутреннего сопротивления восхищаться его смелостью и ловкостью (а такая симпатия может опираться лишь на понимание, на ощущение допустимой внутренней общности с героем).

Поэтому, полагаю, в монологе Ричарда высказано отнюдь не все; герой разве что