Лев Кривицкий - Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции Страница 280

Типичным примером биокультуры является груминг (прихорашивание, уход за телом) у всех видов обезьян. Начальные проявления предкультуры можно определить в орудийной деятельности хомо хабилис и архантропов, но эта протокультура носила полностью утилитарный характер. Поэтому говорить о «культурах» раннего палеолита можно лишь с очень высокой степенью условности, лучше употреблять термины «биоцивилизация» и «палеоцивилизация». Культура начинается с выхода за рамки утилитарной деятельности, когда деятельность приобретает ценностно-ориентационную мотивацию. Входя в пространство культуры, даже формирующийся ещё человек оставляет позади свои биологические потребности и мобилизацию сил на их удовлетворение. Он мобилизует себя на освоение иного, очеловеченного Космоса, противопоставленного тому жестокому и безжалостному миру, в котором он рождается, живёт, болеет и умирает.

Именно культура делает человека человеком, именно она, а не стихийное действие генетических мутаций и естественного отбора стала тем ускорителем биологической эволюции, который на основе интенсивной биологической работы, труда и членораздельной речи сделал неандертальца человеком современного типа. Для неандертальцев был характерен чрезвычайно низкий, зачаточный тип культуры. В их поведении было ещё столько же зверства, сколько обезьяньих черт на их лицах и черепах. Но ведь не только для неандертальцев, но и для любого общества людей современного типа характерно то или иное сочетание культуры и бескультурья, зверства и человечности, животного и человеческого начал. Посредством культуры в человеке пробуждается гуманизм, осознание своего выделенного положения в природе, стремление относиться к другому человеку как к самому себе, заботиться о других, зная, что другие позаботятся и о тебе. Гуманизм есть самая суть культуры как способа оптимизации жизнедеятельности человека.

Культура мобилизует человека на совершенно иной способ существования, чем тот, который присущ всему животному миру. Мир для человека становится другим. Возникают элементы мировоззрения. Развивается эстетическое отношение к действительности. Присущий животным эмоциональный подъём, радостное восприятие приятного воздействия природных процессов на органы чувств дополняется восприятием соразмерности и красоты, опосредованным трудом и культурой. В результате повышается избирательность индивидов в сексуальной сфере, которая до возникновения культуры ограничивалась лишь возрастными и чисто биологическими характеристиками потенциальных половых партнёров. Промискуитет всё чаще нарушается более постоянными связями, более интенсивный характер приобретает половой отбор, более красивые и гармонично сложенные индивиды приобретают предпочтение при половых контактах и обретении потомства.

Это в свою очередь выступает как ускоритель сапиентизации, поскольку чем ближе параметры лица, головы и фигуры к современному типу, тем более гармоничными, соразмерными и привлекательными они выглядят по сравнению с вычурными, обезьяноподобными чертами индивидов, сохраняющих примитивные неандертальские признаки. Отторжение половых партнёров могли вызывать и парадоксальные сочетания примитивных и прогрессивных черт.

Слабость и примитивность, зачаточный характер культуры поздних неандертальцев предопределяли также парадоксальное сочетание в их сообществах чисто зверских и культурно обусловленных моделей поведения. Неандертальская стоянка у хорватского селения Крапины, о которой мы говорили выше, представляет нам типичный пример не только парадоксального сочетания неандертальских и современных черт ископаемых черепов, но и сохранения зверских моделей поведения при достаточно высоком уровне развития, предрасполагающем к созданию культуры. Именно такое бросающееся в глаза несоответствие между примитивным и прогрессивным в одном и том же месте и почти в одно и то же время породило догадки о «битве при Крапине» и «самоистреблении неандертальцев». На самом же деле перед нами прискорбный, но довольно заурядный случай каннибализма.

Останки около 20 неандертальцев в Крапине были разбиты на мелкие куски, черепа раздроблены, кости конечностей расколоты для добывания костного мозга, некоторые кости обуглены, очевидно, вследствие обжаривания находившегося на них мяса. Примеры каннибализма и убийства себе подобных можно привести на основании археологических находок и в других местах. Но их становится значительно меньше, чем в предшествующие периоды антропогенеза, начинает сказываться действие культуры.

Ю. Семёнову удалось проследить явную тенденцию, подтверждающую мобилизационное воздействие культуры на отказ от каннибализма и кровавого разрешения конфликтов в сообществах палеоантропов. Так, археология располагает данными о почти столь же широком распространении убийств и каннибализма среди ранних палеоантропов, как и среди питекантропов. «Следы нескольких ран, нанесённых дубинами и острыми каменными орудиями, – отмечает Ю. Семёнов, – обнаружены на черепе из Эрингсдорфа. Он был вскрыт для извлечения мозга. Несомненными людоедами были неандертальцы из Крапины…Повреждён сильным ударом, причинившим смерть, и вскрыт череп из Штейнгейма. Следы смертоносного ранения, причинённого ударом тяжёлого тупого орудия, обнаружены на одном из фонтешевадских черепов. Вскрыт для извлечения мозга один из черепов из Саккопасторе. Убит ударом по голове Нгандонг V. Повреждены тяжёлыми ударами и вскрыты для извлечения мозга и все остальные черепа явантропов» (Семёнов Ю.И. Как возникло человечество – М.: Гос. публ. ист. б-ка России, 2002 – 790 с., с. 331). Где бы ни были обнаружены останки ранних неандертальцев – в Германии, Франции, Италии, Хорватии или на острове Ява – везде наблюдаются следы первобытной дикости, чисто животного, зверского отношения первобытных людей друг к другу.

Положение резко меняется уже на стадии классических неандертальцев. «Среди многочисленных находок классических неандертальцев, – пишет Ю. Семёнов, – лишь две – Монте-Чирчео I и Неандерталь – обнаруживают более или менее несомненные признаки насильственной смерти и следы каннибализма. Фактами, которые бы говорили о бытовании каннибализма среди позднейших палеоантропов, наука не располагает» (Там же, с. 332). Ю. Семёнов считает это результатом отказа от зоологического индивидуализма. На наш взгляд, это результат преодоления анархии, «войны всех против всех», а не индивидуализма, результат распространения порядка и культуры.

Громадным шагом в развитии культуры неандертальцев может считаться и распространение заботы о мёртвых, являющееся очевидным продолжением уже начавшейся в неандертальских сообществах заботы о живых, заботы людей друг о друге. Ни одно животное, к какому бы виду оно ни принадлежало, не проявляет заботы об умерших представителях своего вида. Трупы животных лежат там, где они встретили смерть, и становятся пищей животных-падальщиков. Такое же животное поведение было характерно и для австралопитеков, и для обезьянолюдей, и для ранних неандертальцев. Только поздние неандертальцы, почти полностью перешедшие в сапиентное состояние, стали заботиться об умерших, стали с почётом и грустью хоронить их и перестали пожирать. Можно предположить, что они определили набор звуков для слова «смерть», а значит, стали догадываться о необратимости смерти и временности жизни в этом мире. Наблюдая множество смертей, происходящих в их сообществах, они, надо думать, постепенно открывали для себя страшную истину о неизбежности смерти, в том числе и собственной смерти.

Мышление поздних неандертальцев, скорее всего, ещё не достигло такого уровня абстракции, чтобы они могли выработать представление о душе. «Особенности неандертальских погребений, – справедливо отмечает Ю. Семёнов, – свидетельствуют о том, что живые боялись не духов умерших, а самих мертвецов, принимали меры защиты не от душ умерших, а от самих покойников, от трупов» (Там же, с. 506). Душа – олицетворение жизненности, тело трупа безжизненно, отсюда делается вывод, что его покидает то, что делает его живым, т. е. душа. Но чтобы сделать подобное заключение, необходимо не просто противопоставить жизнь смерти и подобрать звуковые обозначения для этих понятий, нужно противопоставить живому телу некую жизненную силу, которая бестелесна и в то же время способна действовать, перемещаться, воспринимать окружающее. Маловероятно, чтобы люди со слаборазвитыми лобными долями мозга могли изобрести термин для обозначения бестелесной жизненной силы, которая управляет действиями тела. Скорее всего, они лишь подозревали, что проявления жизненности ещё таятся в безжизненных телах трупов, и они могут пробуждаться непредсказуемым образом. Во всяком случае весь ужас смерти и вся её неотвратимость были постигнуты уже неандертальцами, они почувствовали себя смертными, и ценность человеческой жизни стала составной частью их культуры.