Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood Страница 227

на их условиях. Хотя договор, казалось бы, не решал ни одного из вопросов, вызвавших войну 1812 года, на самом деле он решал все. Правда, в договоре ни разу не упоминались вопросы импринтинга и прав нейтралитета, которые были основными причинами войны, но это не имело значения. Дело было не только в том, что окончание европейской войны сделало спорными вопросы о правах нейтралитета; гораздо важнее было то, что результаты войны подтвердили то, что эти вопросы стали символизировать - независимость и суверенитет нации. Как заявил во время войны президент Мэдисон, отказ от войны объявил бы всему миру, что "американцы - не независимый народ, а колонисты и вассалы".76 Самое важное, что война закончилась, не поставив под серьезную угрозу великий революционный эксперимент по созданию ограниченного республиканского правительства.

Президент Мэдисон понимал это с самого начала и вел себя соответствующим образом. Незадолго до начала войны, отмечает Ричард Раш, Мэдисон предположил, что "разница между нашим правительством и другими, к счастью, заключается в следующем: здесь правительство выполняет тревожную и трудную задачу, а народ стоит спокойно - не давит, не гонит, ... тогда как в других местах правительству легко, а народ [вынужден] терпеть и делать все, как диктуют амбиции, воля или любой непосредственный импульс". По словам Раша, Мэдисон не был похож на других людей; его ум был "плодороден и глубок для такого рода размышлений".77

К ужасу как друзей, так и врагов, Мэдисон сохранял удивительное спокойствие во время катастрофических событий войны. Лучше допустить вторжение в страну и сожжение столицы, чем укреплять государственную власть на европейский монархический манер. Это была республиканская война, которую Мэдисон стремился вести по-республикански. Даже во время войны президент продолжал призывать к эмбарго как к лучшему средству борьбы с ней. Как заметил его секретарь военно-морского флота Уильям Джонс, республиканские принципы Мэдисона были источником его кажущейся слабости в руководстве. "Президент, - заметил Джонс в 1814 году, - добродетелен, способен и патриотичен, но... ему трудно приспособить к кризису некоторые из тех политических аксиом, которым он так долго потакал, потому что они имеют основание в добродетели, но которые в силу порочности времени и крайней необходимости требуют некоторого смягчения".78

Мэдисон сопротивлялся этому ослаблению республиканских политических аксиом. Он знал, что республиканский лидер не должен становиться Наполеоном или даже Гамильтоном. Хотя он и пытался руководить Конгрессом, он не требовал от него ничего, и он не использовал патронаж исполнительной власти, чтобы завоевать влияние. Не имея прецедентов военного времени, которыми он мог бы руководствоваться, он сознательно принял административную неразбериху и неэффективность, военные неудачи и оппозицию со стороны федералистов и даже некоторых членов своей собственной партии, будучи уверенным, что в республике сильное исполнительное руководство может лишь поставить под угрозу принципы, за которые велась война.79

Как заявил город Вашингтон в официальном послании президенту, меч войны обычно использовался в ущерб "гражданской или политической свободе". Но с президентом Мэдисоном в войне против Британии дело обстояло иначе. Президент не только сдерживал меч "в должных пределах", но и руководил "вооруженными силами в пятьдесят тысяч человек, которым ежегодно выделялись многие миллионы, не нарушая ни одного политического, гражданского или религиозного права". Как отметил один из его почитателей, Мэдисон противостоял как могущественному внешнему врагу, так и широко распространенной внутренней оппозиции "без единого суда за измену или даже без единого преследования за клевету".80

Хотя историки с трудом оценивают достижения Мэдисона, многие современники, безусловно, понимали, что он сделал. Поэтому неудивительно, что в честь Мэдисона названы пятьдесят семь городов и округов по всей территории Соединенных Штатов - больше, чем в честь любого другого президента.81 "Несмотря на тысячу недостатков и промахов", - сказал Джон Адамс Джефферсону в 1817 году, администрация Мэдисона "приобрела больше славы и установила больше Союза, чем все три его предшественника - Вашингтон, Адамс, Джефферсон, вместе взятые".82 Хотя этим заявлением Адамс, возможно, уязвил гордость человека, который победил его в борьбе за президентское кресло в 1800 году, по сути он был прав. Война 1812 года окончательно закрепила за американцами независимость и государственность Соединенных Штатов, в которых многие раньше сомневались. И все, кроме федералистов, это почувствовали. Война, объявленная "республиканскими гражданами Балтимора" в апреле 1815 года, стала общим рефреном для большей части страны,

Она возродила с дополнительным блеском славу, которая озарила утро нашей независимости: она вызвала и организовала дремлющие ресурсы империи: она испытала и подтвердила наши республиканские институты: она дала нам ту моральную силу, которая заключается в заслуженном уважении всего мира и в справедливом уважении к самим себе. Она возвысила и укрепила национальный характер, дорогой сердцам народа, как предмет искренней гордости и залог будущего союза, спокойствия и величия".83

С распространением подобных настроений неудивительно, что американцы стали считать войну 1812 года "второй войной за независимость". Война, утверждали они, наконец-то придала им "национальный характер", то, о чем Джордж Вашингтон и другие только мечтали тремя десятилетиями ранее. В результате войны, говорил Альберт Галлатин, народ "стал более американским; он чувствует и действует как нация".84 Внутренняя борьба, продолжавшаяся с 1789 года за направление развития Соединенных Штатов , наконец, казалось, закончилась. Теперь люди призывали покончить с партийными склоками и объединиться в одну великую семью. Великий республиканский эксперимент выстоял. "Наше правительство теперь так прочно стоит на республиканском пути, - уверял Джефферсон Лафайета во Франции, - что его нелегко будет монархизировать с помощью различных форм".85

 

19.Мир внутри себя

К концу войны 1812 года Соединенные Штаты в сознании своих граждан стали нацией, с которой нужно считаться. Население страны, приближавшееся к численности населения Англии, стремительно росло и составляло уже почти восемь с половиной миллионов человек, включая полтора миллиона афроамериканцев. За двадцать пять лет, прошедших после первой переписи населения в 1790 году, численность населения более чем удвоилась - и продолжала расти быстрее, чем почти все остальные страны западного мира.

В 1815 году Соединенные Штаты состояли из восемнадцати штатов и пяти территорий. К первоначальным тринадцати штатам были добавлены Вермонт (1791), Кентукки (1792), Теннесси (1796), Огайо (1802) и Луизиана (1812). Территориями стали Индиана (1809), Иллинойс (1809), Мичиган (1805), Миссисипи (1798) и Миссури (1812). Соединенные Штаты не только удвоились в размерах, но и кардинально изменили свое старое общество восемнадцатого века, особенно на Севере. Американцы, или, по крайней мере, северяне, были более эгалитарными, более предприимчивыми и более уверенными в себе, чем в 1789 году.

После падения Наполеона и реставрации Бурбонов во Франции Европа переживала консервативную реакцию на десятилетия революционных потрясений, оставив Америку единственным маяком республиканизма, оставшимся в монархическом мире. Эмоциональная связь американцев с Британией была наконец разорвана,