Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров Страница 43

Отдельно следует отметить либеральную концепцию экономических изменений автора. По Харари, экономический рост в нашу эпоху начался потому, что придумали такую вещь, как кредит, позволяющий начать предприятие. Это совершенная неправда. Кредит придумали тысячелетия назад. Однако все эти тысячелетия кредит использовался не для создания предприятий, а для торговли и войн. В результате, у кредита были катастрофические проблемы с возвратностью. Сиенские банкиры прогорели в середине XIV века на том, что английский король Эдуард III не смог завоевать Францию. Кредитовать предприятия под будущие продажи и прибыль придумали братья Перейр в середине XIX века, основав банк «Credit mobilier». К тому моменту промышленная революция шла и приносила прибыль уже сотню лет. Так что в основе была промышленность и ее возрастающая отдача, а не кредит.

Автор утверждает, что Франция проиграла соревнование за экономическую гегемонию Англии, потому что французский кредит дискредитировал себя в деле компании Миссисипи и махинаций финансиста Ло. Он подробно рассказывает эту историю, но ни слова не упоминает о том, что одновременно лопнул аналогичный пузырь «Компании Южных Морей» в Лондоне. И там, и там были большие потери, задействованы были многие политики, вскрылась коррупция. Таким образом, причиной проигрыша Франции в эпохальной конкуренции было что угодно, но не абсолютизм и вызванные им «пузыри».

И вот когда после этого тебе рассказывают такую историю: «В 1860 году император Наполеон III приказал подавать алюминиевые приборы лишь самым почетным гостям, остальным пришлось обходиться золотыми»... Или такую: «В годы войны каждая трансляция BBC на оккупированную Европу начиналась со звона курантов Биг Бена. Немецкие физики ухитрялись по малейшим изменениям в тоне колоколов узнавать погоду в Лондоне — бесценная информация для Люфтваффе. Англичане, узнав это, заменили живой звук записью», то попросту не знаешь — хотя бы эти истории — правда или то же веселое вранье, что и в предыдущих случаях.

Гораздо хуже верхоглядства — самоуверенность, если не сказать, наглость, с которой Харари учит читателей морали и религии, точнее — их отсутствию. Для него, напомню, человек — животное, один из десятков тысяч населяющих планету видов позвоночных. Никакого особого места в мире, никакого призвания от Бога у Homo sapiens нет, поскольку Бог, как и семья, народ, государство, — все это выдумки, полезные, не спорит автор, но выдумки. Перед нами сто первый перепев знаменитого трактата атеиста Докинза «Бог как иллюзия».

На деле, тот факт, что каждый из нас может себе вообразить нечто большее, чем человек, — это загвоздка для современной «эволюционной теории», основанной на идее «слепого часовщика»: дескать, мутации случайно возникают, и одни прививаются, другие нет. В деятельности человеческого рода нет никакой случайности.

Если же говорить об адаптивной деятельности, то да, человек, конечно, адаптируется. к идее Бога в самом себе. Человеческая деятельность направлена не столько на приспособление к текущим жизненным обстоятельствам, сколько на преодоление их, во имя того представления об истинной реальности, которое мы называем «идеалом».

Собака не грезит о сверхсобаке, человек мечтает о сверхчеловеке, мало того, — о Богочеловеке, и старается себя сознательно улучшать. Соответственно, совершенно непонятно, каким образом слепая эволюция могла создать существо, вся философия, вся суть которого — в отрицании идеи слепой эволюции, в стремлении утвердить свою личность, расширить границы возможного.

Эволюционисты обходят этот вопрос, попросту передергивая карты — заявляя, что генетическая эволюция сменилась социальной. Но между социальной реальностью и кодами ДНК нет вообще ничего общего. А значит, либо биологическая эволюция — это нечто иное по сравнению со случайной перестройкой кодов ДНК, либо социальная эволюция не является эволюцией.

Харари обходит эту центральную теоретическую проблему с помощью риторического шулерства — он объявляет трудность эволюционной теории ее «достижением». Некая «эволюционная особенность» homo sapiens якобы состоит в том, что он воображает себе то, чего нет, а потом относится к своим вымыслам слишком серьезно.

Автор настаивает, будто все различия между расами, религиями, полами вымышлены и относительны. Исключение делает для наций — они, конечно, тоже выдуманы, но доказать, что не существует никакой культурной дистанции между шведом и сомалийцем, все-таки невозможно, и Харари скрипит зубами в адрес Марин Ле Пен, «спекулирующей» на этих различиях.

Лекарство против национальностей создатель «Краткой истории...» видит в планетарной державе, чьей идеологией станет абсолютная толерантность, стирание границ и всеобщее согласие: «Мы говорили о формировании всемирной империи. И это империя, как все предыдущие, устанавливает в своих пределах мир. А поскольку ее границы вмещают весь земной шар, то всемирная империя будет поистине империей мира». Из нашего времени забавно читать эти совершенно гитлеровские по интонации речевки, написанные в 2012 году с расчетом на бесконечных Обаму и Клинтон.

Воинствующую толерантность автор отыгрывает на Христианстве, к которому питает выраженную неприязнь: «Некоторые религии, например христианство и нацизм, уничтожили миллионы людей из «праведной ненависти»». Впрочем, к нацистам он настроен даже снисходительно, мол, Гитлер был «эволюционным гуманистом», заботился об улучшении человечества, но биологическая наука его времени дала ему ложную установку, что дело в расе, а не в генах. Получается, действуй фюрер сейчас, он бы работал умнее: вместо гонений на евреев ампутировал бы людям гены агрессии и мясоедства. Веган вегана видит издалека?

Так или иначе, главный предмет антипатии Харари — идея человеческой свободы и индивидуальности личности. Он буквально зомбирует читателей мыслью, что человек подчиняется прежде всего власти генов и гормонов, что его поступки объясняются исключительно поисками удовольствия либо же влиянием вымыслов типа религии, нации или морали, кои все относительны.

Как пример такого чисто человеческого вымысла, Харари приводит современный культ «романтического потребительства». Древнему египтянину не пришло бы в голову смотаться на распродажу в Вавилон. Египтянин строил жене гробницу, о которой она всю жизнь мечтала.... А сегодня романтизм учит максимальному самораскрытию и получению нового опыта через необыденность, чему способствуют зарубежные поездки и потребление все новых товаров и услуг. Брак романтизма и консьюмеризма создал целый рынок впечатлений. Увидеть Париж, поцеловаться у Эйфелевой башни и на Монмартре, закупиться духами и сумочками и умереть...

Тут, как и во многих других случаях, автор говорит откровенную неправду. Да. Египтяне не ездили на шоппинг в Вавилон. Они предпочитали импорт впечатлений. О чем и рассказывают надписи о путешествии в страну Пунт, откуда везлись типичные романтические диковинки и редкости. То есть рынок впечатлений в Египте тоже был, но он был импортным, а не туристическим.

Туризм появился в Древней Греции. Первый знаменитый